ⲭⲓⲓ. ⳅⲟⲗⲟⲧⲟύ ɥⲁⲥ
— Конечно, проведай Тэхена. Ты как-нибудь свяжись со мной потом, ладно?
— Да, постараюсь, — я обулся на коврике у входной двери и вышел в коридор.
— Звони почаще и в гости тоже приходи.
— Звонить не смогу, а вот в гости еще не раз приеду.
— Ты всё без телефона ходишь?
— Ага.
— А с другой стороны, и без него прожить можно. Ну, давай пока! — произнесла тётя и улыбнулась, а я ей в ответ.
— До встречи.
Тэхен тоже не распахнул мне свои двери. Паника вновь одолела меня только с большей силой, потому какое-то время я пребывал в ступоре у его квартиры и уже потом поплелся в супермаркет, проторчал там 2 часа и ближе к 3 часам дня пришел к Субину, помолился, чтобы мне открыли, но мои молитвы не были услышаны, поехал домой.
В лесу мимо меня прошли две пожилые женщины, которые обсуждали некий инцидент, произошедший сегодня после полудня на 3 улице, а когда я вышел из дыры в заборе, увидел на развилке группу еще из 4 дачников, которые шушукались между собой, и с намерением расслышать их диалог замедлил шаг.
— Дом в щепки разлетелся, а пожар еще и на соседний участок перешел, — сообщал первый.
— И когда только успели огонь устранить? — удивлялся второй.
— Так вот недавно пожарная машина уехала. Вы не слышали и не видели, что ли? — трактовал третий.
— Я вообще только что пришел. Что там случилось?
И наконец четвертый по счету мужчина и очевидец некоего возгорания начал докладывать:
— Такой черный столб дыма поднялся, меня это насторожило, ну, не может быть, что костер разжигают, решил проверить, а это дом горит, и пока я вызывал пожарных, взрыв-то и случился.
— Господи, так жалко, молодой парень ведь!
Моё сердце бешено заколотилось на словах «Молодой парень», отдавая удары в виски, после чего меня моментально обдало жаром, и тогда мой шаг сменился на бег. Еще издалека было заметно, как над нашим участком от земли тянулась тонкая ниточка дыма, и как она растворялась в вечереющем небе.
«Ёнджун!» — проглотил я, не в силах закричать от нарастающей тревоги.
Приближаясь к незапертой калитке, уже за два метра прослеживались значительные изменения. Серая крыша исчезла, и через пару секунд я лицезрел обугленные деревяшки, да почерневшие стволы вокруг, на месте, где до этого стоял наш дом. Я на всех парах забежал в старую постройку, которая стояла ближе к забору и которую не задело огнем. Это был уже облезлый, зеленого цвета домик, доживающий свои последние годы, длиной и шириной в 3 метра. Забегая внутрь, моя нога провалилась под пол. Доски ходили ходуном, поэтому любая неудачная попытка наступить на них, могла обернуться микротравмой.
— Ёнджун!
Он стоял неподвижно в полном молчании у белого разбитого окна и смотрел на останки от нашего когда-то уютного гнездышка. Я, приложив немало усилий, вытащил ногу, придерживаясь обеими руками за дверную раму, и метнулся с объятиями к своему другу, тихо роняющему слезы.
— Господи, я так испугался!
Хотелось прощупать Ёнджуна с головы до ног, ощутить физически и понять, что он жив. Мне удалось поймать отрешенный взгляд бедолаги и, накрывая своей ладонью его щеку, осторожно задал вопрос:
— Что стряслось?
— Я... да я пошел проводить родителей, мы гуляли... — он застрял на этом месте, а я попытался разговорить его, попутно успокаивая и обнимая за плечи.
— Вы гуляли, а дальше ты вернулся домой?
— Да, я вернулся домой, увидел, как тушат пожар. Когда мы ходили в Саду, еще тогда я слышал сирену, но не придал этому значение. Пожарные подоспели с задержкой, потому что машина...
— ...не могла проехать?
— Да, по узким улицам. Им пришлось тащить огнетушители с собой. А пламя уже успело...
— ...перебраться на соседний участок, я слышал. Тебя не подпускали туда?
— Нет, на собственный же участок. Столько лет прожить в этом доме, чтобы в один день он был стерт с лица этой земли. Бомгю, за что нам это?
— Думаешь, кто-то устроил поджог?
— Не знаю, Бомгю...
— Что ты делал потом?
— Потом я убежал к таксафону и позвонил родителям. Знаешь, что мне мама сказала?
— Что?
— Она сказала: «Может, так и должно было случиться однажды? Это чудо, что ты выжил. Может, это знак, что тебе пора переехать жить в нормальный дом?» Понимаешь, нормальный дом. А у нас дом, выходит, ненормальный! — Ёнджун долго и упорно сдерживался, но в конце концов громко разревелся.
Я ощущал, как вибрация в его грудной клетке передавалась моей, звенела у меня в черепной коробке и сверху вниз окатывала волной все мое тело, а дальше уходила прямо под землю, отчего, казалось, что и старинные доски трясутся вместе с нами. Такими темпами и эта постройка вот-вот рухнет, оставив после себя одни лишь руины.
— Все будет хорошо, — только и мог повторять я, хотя сам был не уверен в этом, потому что не знал, что делать дальше и что с нами будет.
— Придется откладывать деньги на новый дом и пока не накопится нужная сумма, я буду жить в этих развалинах, а ты, Бомгю, езжай к себе домой.
— Но...
— Тут холодно и сыро. Мыши — частые гости. Ты их боишься, да и не хватало, чтобы ты тут заболел или подцепил что-то.
— Ёнджун, давай сначала успокоимся.
— Это моя проблема.
— Нет, это наша проблема и не вышвыривай меня за борт!
— Бомгю, не вынуждай меня прогонять тебя силой.
— Что? Ты, правда, сделаешь это? — не верилось собственным ушам.
— Это временные трудности, пойми. Ну, до встречи, — он прикоснулся к моей спине и начал неторопливо пододвигать к выходу.
— Почему ты меня прогоняешь? Есть причина? Тебе плохо, ты хочешь остаться один? Или я в чем-то провинился? Я все пойму, но не прогоняй меня, как собаку! — брыкался я, судорожно хватаясь за рукава рубашки.
Мы остановились у калитки и, глядя друг другу в глаза, искали хоть какое-то утешение.
— Прости, я виноват, у меня все смешалось в голове, несу какой-то бред...
— Нет-нет, это вовсе не бред.
— Что же делать? Все сгорело...
— Ёнджун.
— Документы, утварь, одежда, постельное белье...
— Ёнджун! — перебил я, до хруста костей сжимая его в своих объятиях, и проговорил. — Это всё подлежит восстановлению, это такая ерунда, ты бы знал!.. Поехали ко мне домой, поужинаем, ляжем спать, а завтра на чистую голову будем думать, почему всё так могло обернуться. Идёт?
— Но... идёт.
У нас с собой было два пакета: один с продуктами, другой с фотоаппаратом, ветровкой и полотенцами, которые висели в старом доме, и поехали ко мне, наконец-то поели, приняли душ по очереди, легли спать и мигом уснули. На утро пришло колкое осознание, — что во сне горел наш с Ёнджуном дом, а не тот, что у озера, с собачьей будкой, но, что самое худшее, — это был вовсе не сон. Мой друг тоже исчез. Я не обнаружил его рядом с собой. Теперь понимаю, как ужасно он себя чувствовал в моё отсутствие, точно в груди насильственным путем проделали дыру, и пустили гулять ветер туда-сюда.
Без записки на письменном столе мой пульс, уверен, поднялся бы под 200. Он писал, что поехал на работу за двойную оплату в свой выходной день, и чтобы я не волновался. Это вывело меня из себя: снова всё решает в одиночку и снова прячет эмоции. Чтобы отвлечься от негативных мыслей, я вымыл квартиру до блеска, сходил за покупками и приготовил обед с ужином, затем уснул на диване в надежде заткнуть отверстие внутри, а когда проснулся увидел перед собой Ёнджуна, сидящего на корточках, и ощутил его дыхание у своей шее. Он, объятый лучами заходящего солнца, держал меня за руку и виновато смотрел в мои глаза.
— Знаю, ты злишься.
— Уже нет, Ёнджун, но до этого злился. Пожалуйста, не решай все сам, я же рядом, я тоже хочу чем-то помочь.
— Знаю, прости за это. Завтра останусь дома.
— Иди сюда, — я медленно сел, зазывая его к себе.
Мой дорогой друг, заключая меня в объятия, обессиленно уткнулся в мою грудь и тихо заплакал, а я только и мог, что молча гладить его по спине, наделяя каждый всхлип, каждый вздох особым вниманием, и вжиматься в него.
— Плевать мне на свои вещи, — наконец заговорил он дрожащим голосом, впиваясь ногтями в мою кожу. — Этот дом достался мне от бабушки в память о ней. Лишь один раз после ее смерти я зашел в ее комнату, когда испытал невыносимую тоску по ней, и с тех самых пор всё в её комнате осталось лежать на своих местах, как и было при её жизни. Даже пыль лежала там так как надо, не вздымалась в воздух, потому что я дал слово, что больше не открою эту дверь. И иногда мне казалось, что она все еще там. Она спит или вяжет шерстяные носки, читает журналы про сад и огород, и этим я успокаивался. Но теперь ничего нет и уже не будет, вот это не подлежит восстановлению...
После этих слов Ёнджун всхлипнул и завыл так истошно, что у меня у самого градом хлынули слезы, сердце забилось чаще, и мурашки пробежали по телу. И несмотря на состояние отчаяния, которое мы разделяли вместе в эти минуты, я отчетливо дал ему понять:
— Но, главное, в твоей памяти, в твоем сердце она все еще живет, жила и будет жить. Там она нашла свой вечный дом и покой. Пока мы живы — она тоже жива. Слышишь, Ёнджун?
Он слабо кивнул головой и этого ответа было достаточно.
***
— Спасибо за ужин.
— Да без проблем.
Я домывал посуду во все такой же спокойной и немногословной обстановке, как ни с того ни с сего парень справа от меня взялся за моё запястье и тем самым прервал мои действия.
— У тебя остались отпечатки от моих ногтей, прости за это. Было больно?
— Нет... — наши взгляды встретились, — вовсе нет. Это пустяк, по сравнению с тем, что произошло, и не извиняйся. Как ты себя чувствуешь?
— Мне стало гораздо легче и все благодаря тебе. Думаю, пойти принять душ.
— Конечно прими, не стесняйся. После душа еще больше полегчает. В ванной есть все, что нужно. Я был сегодня в магазине и купил тебе полотенце, щётку, белье. Оставил на стиральной машинке.
— Спасибо тебе, — долго не думая он прижал меня к своему сердцу и продолжил говорить в мою макушку. — Правда, огромное спасибо.
— Все в порядке. Прими душ, а я пока пойду напишу записку для Тэхена.
— А, ты, кстати, разговаривал вчера с Субином?
— Никого не было дома. Я пошел к тёте, посидел у нее, она мне дала номер Тэхена, но его абонент все время недоступен. Может, номер сменил? Все как под землю провалились. Мне это не нравится. Хочу прогуляться перед сном до дома Тэхена и оставить ему записку.
— Пойдем вместе.
— Это необязательно, ты и так... — начал я, но тут же был перебит.
— Позволь пойти с тобой. Мне самому хочется развеяться, подышать воздухом.
— Ну, хорошо, — мы напоследок взглянули друг на друга. — Ты иди тогда прими душ, а я напишу записку, соберёмся, да выйдем.
— Договорились.
На улице, прямо как и вчера по возвращении домой, нас радушно приветствовал золотой час. Теплый заботливый свет прогревал наши тела изнутри, возвращая разум на место после эмоционального потрясения. Дорога занимала около 20 минут, поэтому у нас успела разразиться беседа.
— Мой папаша... он теперь ходит с тростью.
— Что, почему?
— Он сам ничего не говорит. Мама так осторожно взяла меня за руку, пока он не видел, и увела в сторонку. Говорит: «Про трость ничего не спрашивай. Для него это больная тема. Допился, даже сейчас изредка выпивает». Онемение конечностей у него или, как она сказала, поли-нейро-патия, что ли... Снова курить начал в тайне от мамы. Ему совершенно плевать на свое здоровье.
— А организм может многое вынести.
— Да, но он не железный. Мне кажется, мой папаша выпил до нашей встречи для уверенности. Знаю по себе, я так курил раньше тоже для уверенности... Вообще он обычно хмурый ходит, а тут каким-то веселым показался. Хорошо, что ты уехал. Он всё пытался закурить у меня дома, пока мама на участке ходила и когда ждала нас перед уходом. Сигарету от нее спрятал. Я сказал, что спичек не дам, зажигалки нет. Потом возле плитки газовой ошивался, я тогда уже вышел на... — нежданно-негаданно рассказ был приостановлен.
— Ты тоже об этом подумал?..
— О том, что мой отец спровоцировал утечку газа?
— Да...
