глава 5. Рисунок
После грозы лес пах слишком сильно — прелой хвоей и какой-то тревожной чистотой. Мы возвращались в лагерь разными тропами. Я видела спину Алисы далеко впереди: она шла быстро, не оборачиваясь, словно сбрасывая с себя всё, что произошло в беседке.
Ваня нашёл меня уже у самого корпуса.
— Полина! Ну ты где была? Я тебя по всему лесу искал, в охотничий домик забегал... Ты вся мокрая!
Он попытался накинуть на мои плечи свою сухую куртку, но я почти грубо отстранилась.
— Не надо, Вань. Мне не холодно. Просто... устала.
Он замер, удивлённо глядя на меня. В его глазах было столько искренней заботы, что мне на секунду стало тошно — но не от него, а от самой себя. Он был для меня стеной, опорой, а сейчас его присутствие вызывало у меня только желание сбежать и запереться в тёмной комнате.
Вечер прошёл как в тумане. На ужине я сидела, уткнувшись в тарелку, чувствуя на себе взгляды девчонок из отряда Алисы. Они перешёптывались, а Аня время от времени громко смеялась, бросая в мою сторону колкие замечания про «промокших кошек». Алиса не смеялась. Она ела молча, глядя куда-то сквозь стену.
Когда мы вернулись в комнату, тишина стала почти физически ощутимой. Алиса легла сразу, не включая свет и даже не пожелав мне спокойной ночи. Я сидела на своей кровати, глядя на её неподвижный силуэт под одеялом.
«Это просто лето», — в сотый раз повторила я себе. — «Скоро смена закончится, и я её никогда больше не увижу. Всё вернётся в норму».
Но рука сама потянулась к тумбочке, где лежал блокнот. Я знала, что если сейчас не выплесну это на бумагу, то просто сойду с ума.
Я достала фонарик, залезла под одеяло с головой, создавая свой маленький душный кокон, и открыла чистую страницу.
Мой карандаш коснулся бумаги. Сначала это были просто линии — резкие, рваные, как тот гром в лесу. Но постепенно из хаоса начало проступать лицо. Я рисовала её скулы, растрёпанные волосы.
Я начала рисовать глаза.
Карандаш скользил по бумаге, оставляя за собой след, похожий на шрам. Полина не думала о правилах композиции, о мягкости штриха. Она просто выплёскивала на бумагу ту ярость, тот страх и то странное, пугающее притяжение, которые разрывали её изнутри всё это душное лето. Это было просто изображение.
Полина замерла, сжимая карандаш так сильно, что костяшки пальцев побелели. Под одеялом было жарко и пахло сыростью от её собственной одежды. Фонарик отбрасывал причудливые тени на бумагу, делая набросок живым и немного пугающим.
«Я ненавижу тебя, Соколова», — пронеслось в голове. — «Я ненавижу тебя за то, что ты делаешь со мной».
Карандаш коснулся бумаги в том месте, где должны были быть глаза. Полина закрыла свои, пытаясь вспомнить тот взгляд в беседке. Грозовой. Отчаянно честный. Прямой. Взгляд, от которого нельзя было спрятаться.
Она начала рисовать: сначала зрачки, потом радужку, веки, ресницы. Линии ложились на бумагу с какой-то яростной точностью. Полина чувствовала, как по щекам катятся слёзы, но не вытирала их. Она продолжала рисовать, словно от этого зависела её жизнь.
Когда она закончила, под одеялом воцарилась тишина. Полина открыла глаза и посмотрела на свой рисунок. С листа бумаги на неё смотрела Алиса. Не та насмешливая девчонка из столовой, а та — из беседки. С мокрыми волосами, прижатая к стене, с яростью и какой-то немой просьбой в глазах.
Этот взгляд был направлен прямо на Полину. Он не отворачивался, не прятался в тени. Он смотрел в самую душу, вытаскивая наружу всё то, что Полина так долго и тщательно скрывала от самой себя.
«Врёшь», — шептало лицо с портрета. — «Ты испугалась. Испугалась, что я вижу тебя настоящую».
Полина сглотнула. У неё перехватило дыхание. Сердце колотилось в горле, оглушая её. Она впервые в жизни нарисовала глаза, которые смотрели прямо. И этот взгляд был её собственным поражением. Признанием того, что её привычный мир, её «нормально» и «правильно» — всё это рухнуло в тот момент, когда эта невыносимая Соколова оказалась рядом.
Полина захлопнула блокнот, выключила фонарик и залезла под одеяло с головой, сворачиваясь калачиком. Ей было страшно. Страшно от того, что она только что сделала. Страшно от того, что нарисованное лицо казалось ей сейчас ближе и реальнее, чем спящая на соседней кровати Алиса.
«Это просто дружба», — в сотый раз повторила она себе, зная, что это самая большая ложь в её жизни.