Поколение пекла♤

​Среда, 04:45. Дорога на Подольск
​Две машины летели по Варшавскому шоссе, разрывая мокрый мартовский туман.

​Наш старый «31-й» ГАЗ шёл первым. За рулём сидел Казак - пальцы в сбитых татуировках вцепились в обод руля так, что костяшки побелели, во рту - неизменная «Прима». Сзади молча отщёлкивал магазин «Сайги» Авдеев. Вторым бортом, уткнувшись бампером нам в корму, пёр батин ЗИЛ-130 - с глухими деревянными бортами, под завязку набитый пацанами с базы и старыми дубовыми брусьями.

​Я сидел на пассажирском кресле «Волги» и смотрел, как дворники с хрипом размазывают по лобовому стеклу грязь из-под колес. В правой руке - тяжелый, липкий от машинного масла ТТ.
В левой - перчатка Киры. Промокшая, жесткая от заскорузлого речного ила, которую я вытащил из её пальто перед выходом.

​- Петя, - Казак не поворачивал головы, глядя на пустую, вымершую трассу. - Лесопилка - это не автомойка. Там территория - два гектара. Забор из аэродромных плит, вышка у въезда, две кавказские овчарки. Если Ратник не дурак, у него дежурят минимум двоих. Стволы у них есть.

​- Мне плевать, - горло саднило, голос казался чужим. - Батя знает, как зайти?

​- Батя с Серафимом ещё в семдесятые эту лесопилку строили пока не занялись тёмными делами. Там с заднего двора, от пожарного пруда, забор просевший. ЗИЛом ворота снесём, чтобы внимание отвлечь, а сами через пруд зайдём.

​- Серафим как?

​- Серафим в ЗИЛе, - Казак впервые за поездку коротко взглянул на меня. - С двустволкой. Молчит с самого выезда. Если он Ратника первым увидит - от того только мокрое место останется.

​Я сжал перчатку в кулаке. Перед глазами до сих пор стояла её шея. Сине-фиолетовый отпечаток костистой пятерни. Её сбитые ногти, под которыми застряла чужая сучья кожа. Вода, стекавшая с её волос на паркет.

​«Я под льдину уплыла... Я долго бежала... Почему ты не отвечал?»

​Этот вопрос вжигал калёным железом мозг. Я строил из себя умника, прятал её в «сталинке», выключал мобилу, пока её топили в ледяной каше у моста. Если бы она не пробила ему глаз... Если бы захлебнулась...
​Я прижал дуло ТТ к колену. Хладнокровие ушло, осталась сухая, звонкая, как натянутый трос, ярость.

​- Казак, - тихо сказал я.
- ЗИЛ бьёт ворота. Мы с Серафимом идём в главный конторский барак. Ратник спит там.., вроде, или хуй его знает.. Никого не выпускать!. Если кто-то поднимает руки - стрелять в ноги. Если дергается - наглухо.

​- Понял, - Казак сплюнул бычок в щель окна. - Подъезжаем.

​05:20. Старая лесопилка под Подольском

​Глухой глушняк. Лес вокруг базы стоял стной - темный, мартовский, сосны гудели от жестокого ветра.
​Мы выключили фары за километр до поворота. «Волга» встала в ельнике, ЗИЛ тяжелой тушей прополз мимо нас и замер у просеки, тлея выхлопной трубой.
​Я вылез из машины. Морозный воздух обжёг лёгкие, но внутри меня всё горело. Со мной рядом встал Серафим.
Отец Киры выглядел страшно: обычно аккуратный, в чистом плаще, сейчас он стоял в засаленной фуфайке, с двуствольным 12-м калибром в руках, и его глаза были совершенно стеклянными.
​- Кира как? - прохрипел он, не смотря на меня.
​- Уснула. Температура поднялась. Я её в верблюжьи одеяла запеленал.

​Серафим медленно переломил ружьё, проверил два толстых латунных патрона с картечью, с щелчком закрыл ствол.
​- Если Ратник выживет - я тебя самого пристрелю, Петька. За то, что не уберёг.

​- Я сам подставлюсь, дядь Серафим. Но сначала - они.
​- Пошли.

​ЗИЛ взревел мотором за нашей спиной - батя дал газу, сходу наматывая на колёса полуразвалившийся забор из профнастила у главных ворот. Раздался оглушительный треск, лязг железа, взвизгнула собака. На вышке затарахтел дизель-генератор, вспыхнул прожектор.
​- Пошли! - рявкнул Казак.
​Мы рванули через замерзший пруд. Лед под ногами трещал, но держал. Забором служили сгнившие бревенчатые штабеля. Я перемахнул через них первым, упал на мокрый опилочный снег, повел стволом ТТ.

​Из бытовки у пилорамы выбежал мужик в телогрейке - с обрезом в руках.
​- Стоять, бля!..
​Я не стал отвечать. Два выстрела в грудь - сухих, коротких. Мужик сходу рухнул в опилки, заскользив ногами. За моей спиной Серафим дал дуплет по окнам двухэтажной деревянной конторы. Дробь выбила рамы вместе с железом.

​На территории начался ад. Батя на ЗИЛе таранил припаркованный «Рафик», пацаны с базы закидывали бытовку бутылками с соляркой. Полыхнуло сразу, ярко, с густым черным дымом.
​Я бежал к конторе. Перепрыгнул через порог, выбив запертую дверь плечом.
​Внутри пахло старым жжёным чаем, дешёвым табаком и страхом. Навстречу из коридора выскочил сонный бык с пистолетом Макарова. Я отбил его руку со стволом в сторону, жестко ткнул рукояткой ТТ ему в кадык. Мужик захлебнулся воздухом и упал на колени. Казак, шедший за мной, просто успокоил его ударом приклада «Сайги» в затылок.
​- Ратник наверху! - заорал Казак. - В кабинете!

​Я взлетел по крутой деревянной лестнице через две ступени.
​Дверь в кабинет была обшита дерматином. Из-за неё доносилась бешеная ругань и щелчки затвора.

​- Ратник, сука! - рявкнул я и дал очередь из двух выстрелов прямо через замок.
​Замок выбило. Я пнул дверь ногой.
​Кабинет был завален какими-то накладными, на столе стояла недопитая бутылка водки. За большим дубовым столом стоял сам Ратник - плотный, лысый мужик лет сорока пяти, с перекошенным от ярости и неожиданности лицом. Он пытался дослать патрон в магазин старого «Стечкина».

​Рядом с ним на полу сжимался в комок ещё один - моложе, в кожанке, с перебинтованным наскоро окровавленным лицом. Правый глаз у него был залитый запекшейся черной кровью и закрыт повязкой из грязного бинта.

​Это был он... Тот самый которому Кира выткнула глаз..!

​Когда я увидел его, у меня в глазах потемнело. Всё исчезло: звук выстрелов во дворе, крики, треск горящей пилорамы. Остался только этот ублюдок в кожанке и Ратник.
​- Петька... - Ратник вскинул «Стечкин». - Ты сошел с ума, щено...

​Я не дал ему договорить. Шагнул вперед и разрядил ТТ ему в плечо и бедро. Ратник взвыл, роняя пистолет, и рухнул на стол, заваливая его вместе с бумагами.
​В комнату ворвался Серафим. Вскинул двустволку, наводя на Ратника.

​- Не надо, дядь Серафим! - заорал я, перехватывая его ствол. - Не пачкайся! Это моё!

​Я подошел к парню в кожанке. Тот скулил, отползая к углу, упираясь спиной в сейф.
​- Ты... - я наступил ему тяжелым берцем на здоровую ногу, слыша, как хрустнула кость. - Ты её топил?
​- Братан... братан, не надо, это Ратник приказал... - заверещал тот, брызгая слюной через выбитые зубы. - Я просто напугать хотел! Она сама в воду прыгнула!
​- Напугать? - я присел перед ним на корточки. Вытащил из кармана промокшую, грязную перчатку Киры и ткнул ему прямо в его единственный здоровый глаз. - Смотри, сука. Смотри, чья это грязь.
​Я взял со стола тяжелую чугунную пепельницу.

* * *
​
​Когда во дворе всё затихло, горело уже три постройки.
​Батя стоял у капота ЗИЛа, курил и смотрел на утреннее серое небо. Пацаны вязали выживших быков Ратника тросами к столбам освещения.
​Я вышел из конторы. Руки тряслись. На куртке и лице были чужие бурые брызги.
​Серафим вышел следом. Он смотрел перед собой не мигая, но отцовская дикая взвинченность в нем спала, уступив место выжженной пустоте.
​- Всё? - тихо спросил батя, выкидывая бычок.
​- Ратника больше нет, - ответил я, вытирая запятнанный ТТ ветошью. - Базы он не получит. Ничего не получит.

​- Менты будут здесь через тридцать минут, - сказал Казак, подбегая к нам. - Кто-то из поселка точно слышал стрельбу. Надо рвать.
​- Уезжайте на базу, - отрезал я, закидывая пистолет во внутренний карман. - Батя, бери пацанов, чистите боксы. Казак - спрячь железо.
​- А ты куда? - спросил Серафим.
​Я посмотрел на часы. Шесть утра.

​- К Кире. Она одна.
​Серафим подошел ко мне, заскорузлой, тяжелой ладонью сжал мое плечо. Впервые за всё время его пальцы не дрожали.

​- Езжай, Петька. Выходи её. А с делами мы сами до разберёмся.

​Я прыгнул в «Волгу», крутанул ключ. Мотор взревел. Я выкрутил руль и рванул обратно - к Набережной.

* * *
​
​Среда, 07:15. Квартира на набережной
От лица Киры

​Мне снилась вода.
​Она была не прозрачной и не синей, а какой-то тяжелой, мазутной, густой, как кисель. Она затекала в рот, забивала нос, выжигала лёгкие мучительным холодом. Я пыталась оттолкнуться ногами от дна, но дна не было - только скользкие, прогнившие деревянные сваи моста и острые края льдин, которые резали пальцы.
​И этот голос над головой. Глухой, ржавый, хохочущий:
«Привет тебе, сучка. От Ратника привет».
​Я вскрикнула и выскочила из сна, как из проруби.

​Грудь вздымалась так тяжело, будто на неё положили бетонную плиту. Одеяла - тяжелые, верблюжьи - пропитались моим потом, но меня всё равно колотил лютый, мелкий озноб. Голова гудела, губы высохли и потрескались.
​В квартире стояла тишина.
​- Петя?.. - выдохнула я. Горло отозвалось резкой болью, будто там застряли битые стёкла. Голос был совсем сиплым.
​Никто не ответил.
​Я оглядела спальню. На тумбочке стоял остывший чайник и кружка с недопитым коньяком.

​Его самого не было.
​Страх - тот самый, дикий, животный, от которого отключаются мозги - мгновенно вернулся. Я взвизгнула, сдернула одеяло и попыталась встать. Ноги подкосились, колени заныли от свежих гематом, и я кулем рухнула на паркет.
​- Петя!! - закричала я в пустую квартиру. - Петя, где ты?! Пожалуйста!

​Никого. Только тихий стук мартовского ветка в стекло на пятом этаже.

​Я поползла по коридору. Колени горели, ладони с содранной кожей оставляли на паркете влажные следы.
​В прихожей всё ещё пахло той рекой. Его старое пальто - тяжелое, грязно-серое - лежало в раковине в ванной, куда Петя его сбросил.

​Он ушел. Он снова отключил всё и ушел.

​Я забралась на кухонный стул, сжалась в комок, подтянула ноги к груди - точь-точь как ночью - и уставилась на дверь. В руке я сжимала тяжелый кухонный нож с деревянной ручкой. Пальцы сводило, но я не могла его разжать.

​Если они вернутся... Если тот мужик с подбитым глазом вернется... Я больше не поплыву под льдину. Я просто всажу этот нож себе в горло или ему.
​Время тянулось как растопленный гудрон.
​Семь сорок. Восемь ноль-ноль. Восемь пятнадцать.

​За окном набережная постепенно оживала. Ехали редкие грузовики, прошел дворник с лопатой - скреб мокрый снег об асфальт. Каждый этот скребок отзывался у меня в затылке вспышкой боли.
​И вдруг - щелчок.
​В тишине прихожей этот звук прозвучал как выстрел. Замок. Первый оборот. Второй. Третий.
​Я сжалась в угол между холодильником и стеной, выставив нож двумя руками перед собой. Челюсти выбивали дробь.
​- Кира?
​Дверь открылась.
​На пороге стоял Петя.
​Я едва узнала его. Он был без куртки, в одном темном свитере, рукава которого были закатаны до локтей. Его лицо было серым от усталости, глаза - запавшими, черными. Но главное - его руки. Пальцы и сбитые костяшки были вымазаны чем-то темным, подсохшим. Коркой.
​Он увидел меня - стоящую в углу, с ножом, в его огромной растянутой футболке, с растрепанными мокрыми волосами - и замер.
​- Маленькая моя... - тихо, совсем разбито проговорил он.

​Он бросил на пол какую-то сумку, медленно, очень осторожно пошел ко мне, поджимая руки, показывая пустые ладони.
​- Опусти нож, Кирюш. Это я. Это Петя.
​Я смотрела на него, и нож выскользнул из моих ослабевших пальцев. С громким грохотом упал на линолеум.

​- Где ты был?.. - зашептала я, и из глаз наконец-то брызнули слезы - горячие, болючие, вымывающие весь тот ночной лед. - Ты опять ушел! Ты меня оставил!
​- Я не оставил, - он упал перед моим стулом на колени. Схватив мои руки, прижал их к своему лицу. - Я ездил закрыть вопрос. Всю мразь закрыть.
​Я уткнулась лбом в его стриженый затылок. От него пахло дымом, порохом, горелым деревом и чужим, злым холодом. Но под этим всем был его родной запах - табака, солярки и домашнего мыла.
​- Они больше не придут? - прохрипела я в его шею.
​- Никто. Никогда, - Петя поднял голову, взглянул на меня. В его глазах больше не было того зверского, бешенства, с которым он уходил. Там осталась только бездонная, тихая нежность и страшная усталость. - Ратника больше нет. И того... ублюдка с глазами - тоже.
​Я замёрзла, вздрогнула, но внутри что-то щелкнуло. Словно тяжелая, свинцовая дверь, которая давила мне на грудь с прошлой ночи, медленно приоткрылась.
​- Петя... - я коснулась пальцами его щеки. - У тебя кровь на лице.
​- Не моя, - коротко отрезал он. - Пойдём.

​Он поднял меня на руки - легко, словно я ничего не весила. Понес обратно в спальню, уложил на сухие одеяла.
​Сам отошел к сумке, которую принес с собой. Вытащил оттуда аптечку, банки с какими-то мазями, пачку бинтов и термоконтейнер с горячим бульонным отваром - видимо, батя или Казак дали.
​Он сел на край кровати. Очень аккуратно, пальцами, которые обычно крутили тяжелые гайки и держали вороненую сталь, стал обрабатывать мои сбитые колени зеленкой и мазью.

​Каждый раз, когда я шипела от боли, он замирал, дул на ранку и целовал кожу рядом.
​- Врача надо вызвать, - тихо сказал он, забинтовывая мою правую ладонь. - У тебя шея... Синяк страшный. И легкие надо послушать, ты же воды речной наглоталась.
​- Не надо врача, - я вцепилась здоровой рукой в его свитер. - Не хочу чужих. Посиди со мной. Просто посиди.
​Петя помолчал. Потом скинул сапоги, перебрался на кровать и лег рядом, поверх одеяла.

​Он притянул меня к себе, прижал мою голову к своей широкой, твердой груди. Я слышала, как ровно и сильно бьется его сердце.
​Тук. Тук. Тук.
​Это был самый лучший звук на свете. Лучше тишины, лучше шума реки, лучше всего.
​- Знаешь, - шепотом проговорила я, уткнувшись носом в его плечо. - Когда я под льдиной сидела... Я думала, что если утону, ты никогда не узнаешь, как я тебя любила. Ты бы думал, что я просто уехала или бросила тебя.

​Петя сжал меня так сильно, что на секунду перехватило дыхание.

​- Заткнись, - прошептал он в мои волосы, и я почувствовала, как его щека стала влажной. - Заткнись, Кира. Больше никогда так не говори.
​- Я не брошу, - добавила я, закрывая глаза. - И ты не уходи больше.
​- Не уйду.

​За окном окончательно рассвело. Мартовское солнце, пробившись сквозь серое московское небо, ударило в стекло спальни, разбрызгивая по стене яркие, желтые блики.

​Вода в реке всё ещё была холодной и черной. Но здесь, на пятом этаже, под двумя верблюжьими одеялами, лед наконец-то начал таять.
​Я заснула - на этот раз без снов про темную воду. Только слышала, как Петя тихо поглаживает меня по волосам и повторяет одно и то же слово:
​- Живая... Живая моя...

______________________________________
2224 слов.
Опять бросил..да что ж такое..?!

Я думаю Кире не хватает женской дружбы)?

А вы?

Ставте звёздочки ☆☆!