Поколение пекла♤

От лица Пети

Вторник, 06:00. Промышленная зона у набережной.

​Замок на решетчатых воротах базы поддался только со второго раза - замерз за ночь, зараза. Я сдернул перчатку, дыхнул на ржавую скважину, крутанул ключ до хруста в костяшках и вошел во двор.

​В воздухе висел густой перегар солярки, паленой резины и старой мазутной грязи. Родные места, чтоб им провалиться.
​В бытовке уже горел свет.
На подоконнике сидел Казак - мужик лет двадцати пяти, сухой, как высушенная вожжа, с рассеченной еще в семдесятые бровью и вечным бычком «Примы», прилипшим к нижней губе.

Рядом, на продавливаемом диване из кожзама, молча крутил в руках тяжелый металлический термос Авдеев.

​- Дошел, значит, - Казак даже не повернул головы, глядя сквозь мутное стекло на глухие боксы. - А мы уж думали, ты с концами в свои сталинские хоромы зарылся. Искусство впитываешь.

​- Заткнись, Казак, - буркнул я, сбрасывая куртку на табурет. - Батя где?

​- С Серафимом в дальнем гараже. ЗИЛ перебирают. Или дела перебирают - хрен их поймешь. Серафим с утра сам не свой, рычит на всех.

​Я промолчал. Прошел через всю базу к третьему боксу, где под потолком горела единственная голая лампочка в проволочной сетке.

​Там стояли они. Мой батя - высокий, сутулый, с вечно угрюмым, словно из гранита вытесанным лицом, и Серафим - отец Киры. Бывший бухгалтер у которого после отставки осталась только одна страсть: его дочь и старая, до блеска вычищенная «Беретта», которую он хрен знает где ныкал.

​- Пришел, Петька, - батя вытер масляные руки о ветошь и ткнул пальцем в поддон под двигателем.

Батя начал разговор о той аварии и о возможных подозреваемых.

​Я сжал кулаки так, что в суставах что-то хрустнуло. Перед глазами мгновенно вспыхнуло то утро: мокрый асфальт, бледная Кира на пассажирском, бешеный занос и бетонный отбойник, в который мы едва не вписались боком. Я тогда должен был проверить машину. Дурак. Какой же я был конченый мудак.

​- Чьи люди? - коротко спросил я.
​Батя сплюнул на промасленный бетон.

​- Чьи-чыи... Ратника паршивцы. Больше некому. Он после смерти Михалыча вообще страх потерял. Думает, если передел начался, то ему всё можно. Ему эта база как кость в горле, да и Серафим ему в прошлый раз схему с контрабандой поломал. Ратник хочет закрыть все концы. И нас заодно под лед спустить.

​- Где он сейчас? - я шагнул к бате.
​- В области шкерится, - подал голос вошедший в бокс Казак. - На старой лесопилке под Подольском. С ним человек шесть быков, все тертые, отсидевшие. Стволы есть. Просто так к нему не подобраться, там вышки и собаки.
​- Ждать нельзя, - Серафим посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде не было страха, только тяжелая, холодная ненависть отца, чьего ребенка едва не убили. - Если мы не ударим первыми, он придет к нам. К тебе. К Кире. Ты ее куда спрятал?

​- На набережную. В новую квартиру. Входной замок перекодирован, окна высокие, пятый этаж. Она думает, я по бумажным делам катаюсь.

​- Пусть сидит там и нос не высовывает, - отрезал Серафим. - Выйдет - башку оторву. Обоим.

​Мы проседли в гараже до самой ночи. Раскладывали карту области, считали стволы, выходы, связывались по старым каналам с теми, кто еще помнил Михалыча и не хотел подминаться под беспредельщика Ратника.

​План вырисовывался паршивый, но единственный: назначить Ратнику «стрелку» на пятницу. Сделать вид, что мы готовы отдать базу и уйти из города, заманить его на нейтралку - на брошенный бетонный завод у МКАДа - и там закрыть этот вопрос раз и навсегда.
​- Ты как, Петь? - спросил батя уже под утро среды, когда мы глушили закипевший чайник в бытовке. - Лица на тебе нет.
​- Ворчу, - буркнул я, глядя в окно на серую муть марта. - Кира там одна. Телефон молчит... Точнее, я сам его отключил, чтоб по биллингу не вычислили.

​- Ничего с твоей дамой не случится, - сурово произнес Авдеев, чистя шомполом пистолетный ствол. - В квартире надежно. Главное - Ратника срисовать раньше, чем он поймет, что мы не сдаемся. В пятницу в шесть вечера. На том и порешили.

​Среда прошла как в аду. Разговоры, закупка «железа», встречи с нужными людьми на нейтральных автомойках, проверка машин. Я шел по городу как зомби, мыслями находясь там, на пятом этаже, где Кира наверняка опять рисовала свои непонятные картины, ждала меня и злилась.

​Я знал, что поступаю как сволочь. Не звонил, не давал о себе знать. Но в нашем мире любая сотовая вышка - это наводка.

Если бы люди Ратника засекли мой сигнал у сталинского дома на набережной... Я даже думать об этом не хотел. Потерпит. Еще пару дней - и всё закончится.

​Если бы я только знал... Если бы я только, блядь, хоть на секунду догадался, что ублюдок Ратник уже отдал приказ. Не нам. А ей.

​Среда, 23:55. Набережная

​Я поставил машину за два квартала, в темном дворе за трансформаторной будкой. Натянул капюшон, осмотрелся. Набережная спала. Горели чахлые фонари, шумела заберегами черная, ледяная река.
​Поднялся по гранитным ступеням к подъезду. Код на двери. Вход. Деревянные перила, запах чужой жаренной рыбы и старой штукатурки. Пятый этаж.
​Я достал ключи, нащупал нужный и замер.

​Дверь... Дверь была не просто не заперта. Она стояла чуть приоткрытой - на ширину пальца. Темная щель шептала опасностью.
​Сердце пропустило удар и тут же заколотилось в ребра с такой силой, что в ушах зазвенело.
​- Сука... - прошипел я.
​Рука автоматически метнулась за пазуху, пальцы сжали холодную рукоять «ТТ». Я снял его с предохранителя бесшумным привычным движением, толкнул дверь носком ботинка и шагнул в темную прихожую.

​- Кира? - тихо, одним шепотом позвал я.
​Ответа не было.
​
​Весь паркет в прихожей был залит водой. Но не просто водой - черной, грязной речной мазутной , перемешанной с подсохшей землей и... темными, бурыми разводами. Кровь.

​- Кира!! - сдавленно рявкнул я, плечом выбивая дверь в коридор и взводя курок.
​На полу у порога лежал темный ком. Я нагнулся - мое пальто. То самое старое тяжелое пальто, которое я оставил в шкафу.
Оно было мокрым насквозь, тяжелым, как утопленник, покрытым коркой льда и кусками грязного речного ила. Из него текла мутная лужа.
​Мозг отказал. В голове вспыхнул белый шум, смешанный с диким, зверским ревом.
​Я рванул по коридору, сжимая пистолет так, что железо въедалось в кожу.

​Спальня - пуста. Заправленная кровать, запах просыхающей грунтовой краски.
Гостиная - пуста. На мольберте стоит нетронутый холст, рядом на полу лежит упавшая кисть, выдавленная синяя краска размазана по паркету.
​Я ввалился на кухню и замер как вкопанный. Ствол пистолета медленно опустился вниз.

​На деревянном стуле у окна, поджав колени к самой груди и судорожно обнимая себя тонким руками за плечи, сидела Кира.
​Она не двигалась. Она даже не повернула головы на мой шумный приход.
​Квартиру заполнял тяжелый, давящий запах речной тины, застоявшейся холодной воды и железа. На столе перед ней стояла кружка с чаем - покрытая тонкой пленкой, абсолютно холодная.
​- Кира... - выдохнул я, шагнуть к ней казалось страшнее, чем прыгнуть под поезд.
​Я подошел ближе и на мгновение забыл, как дышать.
​Она была похожа на призрак, вытащенный со дна реки. Ее волосы - слипшиеся, мокрые, со следами грязи - змеями висели вдоль бледных, бескровных щек. Тушь размазалась по лицу черными, жутковатыми потеками, из-за чего глаза казались огромными, провалившимися в череп. Сами глаза были налиты сухими, красными капиллярами - она больше не плакала, у нее просто не осталось слез.
​Но самое страшное было не это.
​На ее тонкой, лебединой шее с левой стороны уже наливался синяк. Не просто синяк - четкий, налитый багрово-фиолетовым соком отпечаток огромных, костистых пальцев. Сучьего хвата. Кто-то держал ее за горло. Держал со всей дурью.
​А ее руки... Пальцы были сбиты в кровь. На правой руке под ногтями застряла чужая плоть и запекшаяся бурая грязь.
​- Кира... Маленькая моя... - пистолет со звоном упал на стол. Я упал перед ней на колени, прямо в мокрую лужу на полу, и попытался взять ее за руки.
​Ее тело мгновенно дернулось. Она вскрикнула - тонко, ужасно, как подстреленный зверек - и сжалась еще сильнее, уткнувшись лицом в колени.
​- Не трогай! Не надо! - заверещала она, и этот голос, хриплый, простуженный, сорванный до сипоты, прожег мне грудь насквозь.

​- Это я. Это я, Кира! Это Петя! Посмотри на меня! Посмотри на меня, слышишь?! - я аккуратно, боясь причинить боль, обхватил ее за дрожащие плечи и силою заставил поднять голову.
​Ее взгляд гулял по кухне, не сразу сфокусировавшись на мне. А когда она наконец узнала меня - в ее глазах вспыхнул такой дикий, нечеловеческий ужас, что меня вывернуло изнутри.
​- Петя... - зашептала она, и её губы, синие, потрескавшиеся от мороза, задрожали. - Петя... Они... он... он сказал, что это тебе привет. От кого-то. Передать привет.
​- Кто?! Кто это был, Кира?! - я схватил ее за руки, невзирая на ее дрожь, и стал бешено целовать ее замерзшие, царапанные пальцы. - Кто, сука?!
​- Я не знаю... - ее голос срывался на писк, челюсти выстукивали бешеное дробное стаккато. Она вся колотилась, будто ее пробивал электрический ток. - Он... он шел за мной от дома. До моста. У него был нож... или не нож... Он сказал, чтобы ты не искал, где не надо. Он... он скинул меня в реку, Петя... Под мостом. В воду.
​Каждое ее слово падало на меня как свинцовый бабка.
​Река. Вода. Лед. Март.
​- Он топил меня, - тихо, очень отчетливо проговорила она, глядя куда-то сквозь меня. - Наступил на пальто и давил голову вниз. В черную воду. Я не могла дышать, Петя. Там было так темно... И так холодно. Я думала, я умру. Я думала, я тебя больше никогда не увижу...
​- Сука... Сволочи... Сука-а-а-а! - взревел я, ударив кулаком по кухонному столу с такой силой, что кружка с чаем подпрыгнула и перевернулась, заливая скатерть.
​Кира даже не вздрогнула. Она просто продолжала смотреть на меня своими сухими, выжженными глазами.
​- Я ему глаз ткнула, - внезапно шепотом добавила она. - Пальцами. В глаз. Он отпустил... Я под льдину уплыла. За сваю. Он подумал, я утонула, и ушел. А я... я потом ползла. Петя, я так долго бежала... Почему ты не отвечал? Почему телефон молчал?!- она стеклянными глазами смотрела на меня.

​Этот вопрос ударил меня сильнее любого ножа.

​Я сидел перед ней на коленях, взрослый, сильный мужик, прошедший через дерьмо и разборки, и не мог вымолвить ни слова. Я сам. Я своими руками отрезал её от связи. Я закрыл её здесь, уверенный, что спасаю, пока ублюдки Ратника топили её в ледяной воде как котёнка.

​- Прости меня... - выдохнул я, уткнувшись лбом в ее мокрые, пахнущие речным илом колени. Голос пресекся, в горле встал колючий комок.

- Прости меня, Кирюха... Прости, если сможешь, дурака. Прости, сука, прости...

​Я подхватил ее на руки. Она весила сейчас не больше сухого ветка. Намокшая одежда, правда, тянула вниз, но мне было плевать. Я потащил ее в ванную.
​Включил горячую воду на полную. Пар мгновенно затянул зеркало. Я аккуратно, пальцами, которые не слушались и тряслись, стал срывать с нее эту проклятую, заскорузлую от грязи и соли одежду. Снял свитер, джинсы,оставляя её в белье, её тело было привлекательным но..на ее бедрах и коленях были сплошные ссадины и темные, свежие гематомы - следы от падения на ледяной откос.

​Она лежала под струями горячей воды, не шевелясь. Когда вода коснулась сбитых коленей и порванных ладоней, она тихо зашипела, но не отстранилась.
​Я взял мочалку, намылил ее мылом и стал смывать с нее эту речную грязь. Смывал черный мазут с тонких плеч, вымывал сухой речной песок из ее длинных волос. Мои руки были в крови - в её крови, в грязи, в речной воде.
​- Петя, - тихо позвала она через пару минут. Пар окружил нас плотным коконом.
​- Что, маленькая?
​- Мне холодно. Изнутри холодно. Оно не оттаивает.

​Я скинул с себя мокрую куртку, ботинки, перелез к ней прямо в одежде в вальную емкость, обнял сзади, прижав к своей груди, и включил воду потепле.
​- Я здесь, Кира. Я с тобой. Больше никто к тебе не прикоснется. Слышишь меня? Ни одна падла.
​- Они придут еще? - она прижалась затылком к моему плечу. Вся её мелкая дрожь передавалась мне.
​- Нет, - сказал я. И в этом «нет» было столько застывшей, лютой ненависти, что вода вокруг нас, казалось, должна была закипеть. - Больше некому будет приходить.

​Мы просидели в ванной полчаса. Я вытер ее сухим махровым полотенцем, отнес на руках в спальню, укутал в два тяжелых верблюжьих одеяла. Напоил горячим коньяком с чаем - насильно, заставив сделать несколько глотков, чтобы хоть как-то разогнать застывшую кровь.

​Она заснула только к трем часам ночи. И то - спала чутко, вздрагивая от каждого шороха за окном, судорожно сжимая мою ладонь своими царапанными пальцами даже во сне.
​Я не спал.
​Я сидел на краю кровати, смотрел на багровый синяк на ее шее и слушал ее рваное дыхание.

​В четыре утра я аккуратно высвободил руку, встал, прошел на кухню и достал из кармана куртки старый «засвеченный» телефон. Вставил батарею. Включил.
​Набрал номер Казака.
​- Петя? - сонный, но мгновенно собравшийся голос Казака прозвучал через три гудка. - Ты где пропал? Что со связью?
​- Казак, - мой голос звучит так, словно я заново учился говорить. Чужой, скрипучий, мертвый. - Назначенную на пятницу встречу отменяй.

​- В смысле отменяй?! - на том конце провода зашуршали. - Карась с Серафимом уже всё перетерли, пацанов подняли, через Подольск...
​- Казак, блядь, завали ебало и слушай сюда, - медленно, выделяя каждое слово, сказал я. - Пятницы не будет. Мы едем к Ратнику сегодня. Сейчас.

​На том конце провода повисла пауза. Казак был тертым волком, он сразу понял, что произошло что-то не то.

​- Что случилось, Петь?
​- Набережная, - коротко ответил я. - Они пришли за Кирой. Пытались утопить в реке.

​Я услышал, как Казак тяжело, со свистом вдохнул воздух. На заднем плане послышался какой-то шум - похоже, проснулся его батя.

​- Она жива? - тихо спросил Казак.
​- Жива. Только из-за меня чуть на дно не ушла. Казак... Собирай всех. Батю, Серафима, ребят. Берите всё, что есть. Автоматы, гладкие, арматуру, похуй. Если у кого-то есть гранаты - берите гранаты.

​- Петя, там у них лесопилка укрепленная, там у них куча быков...
​- Мне похеру, что у них там, - я посмотрел на пистолет, лежащий на кухонном столе рядом с перевернутой кружкой. - Я эту лесопилку вместе с ними закопаю. Ратника мне оставьте. Лично. За каждый синяк на ее шее я с него мясо снимать буду.
​- Серафиму говорить? - голос Казака стал жестким, как стальная проволока.
​- Скажи. Только держите его, а то он один туда уедет и всё сжжет нахуй раньше нас. Я буду на базе через сорок минут. Наберите бензина.

​Я отключил телефон, вытащил батарею и швырнул его в раковину.
​Прошел в спальню. Кира спала, металась под одеялом, что-то шептала сквозь сон - видимо, снова плыла под той проклятой льдиной в черной, немой воде.
​Я нагнулся, осторожно, еде касаясь губами, поцеловал её в лоб. Он был горячим - нарастала температура.
​- Потерпи, синица, - тихо шепнул я ей на ухо. - Я скоро вернусь. И больше никто, ни одна сука в этом городе, никогда тебя не тронет.

​Я вышел из квартиры, закрыл замок на все три оборота, проверил ручку. Достал из кармана «ТТ», дослал патрон в патронник и пошел вниз по лестнице.
​Мартовская ночь за окном выла ветром, срывая с крыш ледяную корку. Весна в Москве действительно была обманщицей. Но сегодня ночью греть эту землю будем мы. Самодельно. Паленой соляркой, порохом и чужой, поганой кровью.

______________________________________

2403 слов.

Подонок блять,но хороший :(

Почему все так на Киру навалилось...мне самой плакать хочется..💔
Жду комментариев!

Ставте звёздочки ☆☆!