Глава 29. «Я проиграла»
Из дневника Ееснии Волконской:
«А я — я выбрала его. И проиграла. Как всегда.»
В этот момент в здание ворвался Кащей. Один. С пистолетом в руке. Злой, нервный, с бешеными глазами.
Увидел эту картину — трупы, кровь, девочек, которые стоят посреди зала как привидения — и замер.
— Про Есению молчи, — рявкнул он Вове. — Понял меня?
Вова кивнул. Ничего не сказал.
Кащей снял с себя пальто, набросил на Есению. Она вздрогнула от его прикосновения.
— Идём, — сказал он глухо.
Он взял её за руку и повёл к выходу. Есения попыталась оглянуться на Айгуль, но Кащей дёрнул её за руку, не дал. Ей пришлось отпустить девочку. Айгуль стояла, смотрела в пол и не реагировала ни на что. Вова подхватил её на руки и понёс к другой машине.
Кащей открыл дверь «Нивы», почти затолкал Есению на заднее сиденье. Сам сел за руль, завёл двигатель, рванул с места так, что завизжали шины.
Они ехали молча. Есения не смела смотреть на него. Смотрела в окно — на снег, на фонари, на тёмные дома. Внутри была пустота. Такая, что даже страх не помещался.
— Было что-то? — спросил Кащей, не оборачиваясь. Голос — каменный, холодный.
Она молчала.
— Правду, блядь, скажи! — крикнул он, ударив ладонью по рулю.
Есения расплакалась. Не могла больше держать. Закрыла лицо руками, размазывая косметику по щекам, по лбу, по волосам. Рыдала громко, навзрыд, как Сашка, когда та упала, содрав кожу об асфальт.
— Да, — прошептала она сквозь слёзы. — Да, Кость. Было.
Он молчал. Сжимал руль так, что побелели костяшки.
— Сука, — выдохнул он. — Сука. Сука.
Он стучал по рулю — раз, другой, третий. Потом резко вывернул руль, машину занесло на скользкой дороге, но он выровнял. Боялся разбиться. Или боялся разбить её.
Доехали до дома.
Он вышел из машины, не дожидаясь её. Прошёл в подъезд, открыл дверь ключом, скрылся в темноте.
— Собирай шмотки, — сказал безразлично, как чужой. — И к бабушке на квартиру.
— Кость... — начала она, всё ещё всхлипывая.
— Кащей, — перебил он. — Не смей меня так называть.
Он стоял у окна, курил, смотрел на улицу. Не оборачивался.
— Костенька, — она подошла к нему сзади, протянула руку, чтобы коснуться. — Я же не хотела. Я тебе клянусь. Он сам. Прости меня. Умоляю. Только не оставляй меня. Я же умру без тебя.
Она упала на колени. Прямо на пол, в прихожей, в грязных сапогах, в его пальто, которое ещё хранило его запах. Схватила его за руку, прижалась к ней мокрым лицом.
— Пожалуйста, — шептала она. — Пожалуйста, Кость.
Он стоял как каменный. Не дёрнулся. Не отодвинулся. Не обнял.
— Есения, — сказал он тихо, и голос его дрогнул — первый раз за этот вечер. — Понятия у меня. Не могу я с грязной быть. Авторитет потеряю.
Он сел на корточки перед ней, взял её лицо в свои ладони. Смотрел долго — в эти красные, опухшие, мокрые глаза.
— Поцелуй меня, — прошептала она. — Пожалуйста.
Он только смотрел. Не двигался.
— Тебе противно от меня? — спросила она. Голос сорвался.
Он молчал.
— Я же тебя люблю, Кость, — она схватила его за запястья, сжала так сильно, как только могла. — Ты мне говорил — уехать можем. Так давай уедем. Прямо сейчас. Заберём Сашу — и уедем. В другой город. В другой район. К морю. Куда угодно. Только не бросай меня.
— Я тебя тоже люблю, — сказал он. И это было страшнее всего. Потому что он говорил правду. — Но быть с тобой не могу.
— Неужели пацаны тебе дороже меня, Кость? — она почти кричала. — Дороже? Чем я? Чем Саша? Чем наша семья?
Он молчал. Не ответил.
— Давай я помогу вещи собрать, — сказал он, поднимаясь.
Она осталась на коленях, смотрела на него снизу вверх.
— А Саша? — прошептала она. — Саша со мной?
— Со мной Саша останется, — сказал он, не глядя на неё. — Представь, что про неё будут говорить, когда узнают, что с её мамой сделали. Ты хочешь, чтобы ей пальцем показывали? Чтобы её дразнили?
— В каком смысле — как она без матери? — Есения вскочила, схватила его за плечи. — Кость, она не может без меня! Она маленькая! Она меня любит!
— И я её люблю, — он отстранился. — Поэтому оставлю у себя.
Она расплакалась ещё сильнее. Завыла — страшно, громко, на весь подъезд. Упала на пол, обхватила колени руками, раскачивалась вперёд-назад, как Айгуль в том проклятом кафе.
— Я не смогу без тебя, — выла она. — Не смогу, Кость. Я умру. Я правда умру.
Он стоял над ней, смотрел.
— Ты только таблетки пей, — сказал он тихо. — Ладно? Не бросай лечение.
— Какое лечение, — прошептала она. — Какое, Кость? Я и так умираю. Ты хочешь, чтобы я умерла одна?
Он не ответил.
Она смотрела на него — на его профиль, на его руки, на его губы, которые целовали её ещё сегодня утром. И не узнавала. Или узнавала — но не хотела верить.
В одну ночь всё рухнуло. В одну ночь она потеряла мужа, дочку, дом, будущее. В одну ночь она осталась одна.
Она не понимала, почему всё происходит с ней. Почему именно она должна умирать в одиночестве, на грязном полу, в пустой квартире?
Она не понимала. И уже никогда не поймёт.