«Бардовая капля» || Кащей

Из дневника Есении Волконской:

«Я держала её за руку и чувствовала, как она дрожит. И не могла ничего сказать. Потому что слова — это просто воздух »

Как только салатовая «девятка» скрылась за углом, Зима смог подняться. Голова раскалывалась, перед глазами всё плыло, кровь заливала лицо, мешала смотреть. Он выбежал на улицу, споткнулся, упал на колени. Никого. Только снег, только следы от шин, уходящие в темноту.

— Лампа! — крикнул он своему пацанёнку, который бежал из соседнего магазина, на ходу застёгивая куртку. — То турбо надо.

Лампа подхватил его под руку, помог встать. Зима опёрся на него, перевёл дыхание.

— Идём, — прохрипел он. — Быстро.

Они дошли до квартиры, где находился Кащей. Постучались. Громко, кулаком, так, что дверь задрожала.

Открыл Турбо. Весёлый, расслабленный —отмечают день рождения бати, не смотря, что отношения с ним не очень. Увидел друга — и улыбка сползла с его лица, как старая краска со стены. Зима стоял на пороге, весь в крови, с разбитым затылком, бледный как смерть.

— Кащей! — крикнул Турбо в глубину квартиры.

Мужчина нехотя вышел. Сначала хотел рявкнуть: «Валер, ну че на хер...» — но замолк, как только увидел старшего его группировки. Не за пацанёнка испугался. За жену.

— Что случилось? — спросил он, и голос его стал тяжёлым. — В ванную ведите его.

В дверном проёме показался брат Кащея — Серёга, именинник.

— А что происходит? — спросил Серёга, не понимая.

— Всё хорошо, Серёг, — Кащей даже не повернулся. — Ты или к гостям, щас мы.

Он закрыл дверь в ванную. Четверо сидели там, пока Зима смывал с лица кровь, параллельно рассказывая, захлёбываясь словами:

— Домбытовские твари, — говорил он, морщась от боли, когда вода попадала в рану. — Пришли, видик забрали. Маратова девка вцепилась — её забрали. Есения за ней. Меня самого арматурой ушатали. Я очухался, когда их уже увезли.

— Сука! — Кащей стукнул кулаком по кафельной стене. Так, что плитка треснула.

Он открыл дверь. За ней стоял брат с аптечкой в руках.

— Зима, возьми, — Кащей кивнул на аптечку. — Так, Валер, за мной.

Было видно, какой злой и нервный и Кащей, и Турбо. Они вышли в коридор. Кащей взял телефон, набрал номер по памяти.

— Жёлтый? — голос его был спокоен. Страшно спокоен. — Ты чё творишь? Ты какого девочек забрал?

— Приветствую, Кащей, — раздалось в трубке. — Так вы забрали наше — мы ваше.

— Давай вопрос мирно обсудим, — Кащей говорил ровно, но желваки ходили ходуном. — Взрослые же мужики. Отпусти баб. Щас мы подскочим, переговорим.

— На пустыре за ДК прямо сейчас давай, — сказал Жёлтый. — Решим вопрос — и отпустим всех.

— Добро.

Кащей скинул трубку. Повернулся к Лампе:

— Там, братишка, — голос жёсткий, командирский. — В качалку щас иди. Скажи Адидасу, чтоб ехал туда. И взял с собой ещё кого-то.

— Я поеду прям щас, — встрял Турбо.

— Нет, — Кащей даже не посмотрел на него. — Ты щас со мной ко мне. Возьмём пистолеты. Денег.

— Кащей, какие на хер деньги и пистолеты? — Турбо шагнул к нему.

Кащей ударил его. Открытой ладонью по щеке — так, что тот отшатнулся.

— Успокойся, — сказал Кащей тихо, страшно. — Ты нервный щас. Заберём — и подскочим к пацанам. Всё. Быстрее, быстрее!

Он уже надевал куртку, проверял карманы. На пороге обернулся к брату:

— Серёг, с днём рождения ещё раз, — кивнул. И вышел.

Серёга стоял посреди комнаты, не понимая, что происходит. А после зашёл в зал к остальным.

Тем временем в кафе «Снежинка».

Они сидели так пару минут. Тишина была тяжёлой. Есения не отпускала руку Айгуль — держала так крепко, что у самой побелели пальцы. Девочка молчала, смотрела в пол, вздрагивала каждые несколько секунд.

Парень подошёл к Айгуль. Наклонился, забирая видеопроигрыватель из её рук.

— Да ниче не сделаю с ним, — сказал он, усмехаясь. — Включу хоть мультик.

Айгуль посмотрела на Есению. Та кивнула — едва заметно, одними глазами. Девочка разжала пальцы. Проигрыватель перекочевал в чужие руки.

Парень и вправду включил мультик. Про кота Леопольда. «Ребята, давайте жить дружно», — запел экран. Айгуль отвлеклась — стала смотреть, как заворожённая, забыв на секунду, где она. Тихонько ела мороженое, которое поставили перед ней. Ложка дрожала в маленькой руке.

Есения не смотрела на экран. Она сидела, насторожившись, как зверь, который чует опасность. Следила за обстановкой, за каждым движением парней, за каждым их взглядом. Её собственное мороженое таяло в стаканчике — розовая лужица на дне. Она не притронулась.

Серия закончилась.

Есения даже не обратила внимания, как парень начал включать дальше. Подумала — снова кот Леопольд. Но вместо весёлой песенки из динамиков послышались вздохи. Женские. Чужие. Плохие.

На экране была похабная картинка.

Айгуль смотрела в пол. Положила хрустальную ложку на стол — звонко, на весь зал. Парни переглядывались, улыбались. Им было весело.

— Выключите, — тихо сказала Есения. Голос дрожал.

— Да пусть подружка твоя учится, — тот, с жвачкой, усмехнулся, не отрывая глаз от экрана. — Да и ты тоже. Пацана не было у тебя ещё, наверное?

Он подмигнул ей. Мерзко. Скользко.

— Выключи! — крикнула Есения, вскакивая со своего места. В глазах — слёзы. В голосе — ярость. В душе — страх.

В этот момент кудрявый схватил её за локти. Пальцы впились в кожу — больно, до синяков.

— Слышь ты, — прошипел он, наклоняясь к её лицу. Дышал перегаром и чесноком. — Сиди и не рыпайся. А то хуже будет.

Тут Айгуль решилась. Пока учительница отвлекла их, пока парни смотрели на Есению, девочка рванула к выходу. Бесшумно, быстро, как заяц.

Не добежала.

Второй поймал её у самой двери. Схватил за волосы, прижал к стене.

— Пусти! Отпусти! — закричала Айгуль. Голос её — тонкий, детский, срывался на визг.

Потом — вой. Протяжный, страшный, как у раненого зверька.

Потом — плачь. Тихий, безнадёжный.

— Он что с ней делает? — прошептала Есения, глядя в глаза парню, который держал её. В её голосе не было злости. Был только ужас. — Айгуль! — крикнула она. — Айгуль!

Но она не могла сейчас. Парень, который держал её, не отпускал. А потом он сам посадил её на столик. Резко, грубо, не спрашивая. Расстегнул пуговицу на её джинсах. Потом вторую. Третью.

Есения не сопротивлялась. Не потому, что сдалась. А потому, что тело затекло, одеревенело, стало чужим. Он сжимал её конечности со всей силой. Она смотрела в потолок. Считала трещины. Как тогда. У следователя. Только сейчас было хуже. Потому что в соседней комнате плакала её ученица. Её девочка. Которую она не смогла защитить.

Он изнасиловал её. Быстро. Грубо. Без единого слова.

Ей было всё равно. Ей было страшнее за девчонку. Она слышала её плач. Слышала её крики. Каждый всхлип отдавался в сердце ударом ножа.

Айгуль. Маленькая Айгуль с косичками, которая пела так чисто, что у Есении каждый раз сжималось сердце. Айгуль, которая мечтала стать учительницей, как Есения. Которая боялась темноты и верила в добро.

Её ломали там, за стеной. А Есения не могла помочь.

Потому что её тоже ломали здесь.

Как только он отошёл от неё к барной стойке, Есения услышала, как звякнул стакан, разбившись о кафельный пол. Он выругался матом, наклонился собирать осколки. Она не смотрела на него. Не могла.

Есения быстро поднялась. Руки дрожали так сильно, что она не попадала в пуговицы на джинсах. Застегнула с третьей попытки. Натянула свитер — он был вывернут наизнанку, она не заметила. Не до этого.

Из коридора вышел тот, с наглой улыбкой. Второй. Застёгивал ширинку, вытирал губы тыльной стороной ладони. Увидел Есению — усмехнулся. Не сказал ничего. Не нужно было. Она сразу поняла: всё кончилось.

Есения побежала к Айгуль.

Девочка лежала на маленьком диванчике в углу — на боку, свернувшись калачиком. Плакала. Не громко — тихо, безнадёжно, захлёбываясь в собственных слезах. Её белый фартук теперь был в красных пятнах. Колготки порваны — на коленях, на бёдрах.

— Айгуленька, — Есения упала на колени перед диваном, протянула руки, но не посмела коснуться. — Девочка моя...

Айгуль подняла на неё глаза. Красные, опухшие, мокрые. В них не было ничего. Только пустота. Такая же, как у самой Есении.

— Он же вас тоже? — прошептала девочка, и голос её сорвался. — Да?

Есения не смогла ответить. Только слеза скатилась по щеке — медленно, горячо. Упала на грязный пол. Впиталась в пыль.

Она не знала, сколько они так просидели. Время остановилось. Растворилось. Только тишина, только слёзы, только запах страха и грязи.

А потом начался ад.

В зал зашёл Жёлтый. Не спеша, вразвалочку, как хозяин, который вернулся в свой дом. Увидел девочек — и остановился. Не потому, что испугался. Потому что понял всё без слов.

Он посмотрел на Айгуль — на её порванный фартук. Посмотрел на Есению — на её растрёпанные волосы, на размазанную тушь, на красные пятна на свитере.
— Понятно, — сказал он тихо и прошёл дальше, вглубь кафе.

Началось то, чего Есения не могла видеть, но слышала. Крики. Грохот. Оханья. Что-то тяжёлое упало на пол. Кто-то застонал — долго, протяжно, как раненое животное. Потом — тишина. Гулкая, страшная, как перед выстрелом.

Прошло ещё какое-то время. Есения не знала, сколько. Минуты. Часы. Вечность.

В здание зашёл Вова Адидас. Один. Без пацанов. Без биты. Без шума. Тихо, тяжело, как смерть.

— Выведите их, — сказал он кому-то.

Девочек вывели в зал.

Вова стоял посередине. Смотрел на них — и в его глазах не было жалости. Была решимость. Такая, после которой уже ничего не исправить.

— В общем, — сказал он, не повышая голоса. — Инцидент произошёл с девчонками вашими. Виновных отшили. Вы ничего не должны теперь.

Есения встретилась с ним взглядом. Он понял. Всё понял.

Она не знала, что он сделает. Но догадывалась.

Девочек посадили на стулья в углу. Айгуль сидела, смотрела в одну точку, не моргала. Есения взяла её за руку — холодную, безжизненную — и не отпускала.

Вова медленно обошёл зал.
Он выстрелил. Один раз. В голову. Тело дёрнулось и замерло. Кровь потекла по грязному полу, растеклась тёмной лужей.

Второй выстрел. Ещё одно тело.

Третий выстрел.

Тишина. Только запах пороха и крови.

Остался один. Жёлтый. Он стоял у стены, смотрел на Вову, не моргая.

— Не сможешь, — сказал он спокойно.

Вова посмотрел на него. Долго. Потом поднял пистолет и выстрелил.

Четвёртый.

Жёлтый упал на колени, схватился за грудь, прохрипел что-то неразборчивое и затих.

Вова опустил руку с пистолетом. Повернулся к девочкам.

— Идёмте, идёмте, сестрёнки, — сказал он, снимая с себя куртку и накидывая на Айгуль. — Всё кончилось.

Есения поднялась. Ноги не слушались. Она пошатнулась, ухватилась за стену. Айгуль не двигалась — сидела, смотрела в одну точку. Есения взяла её за руку, потянула.

— Вставай, маленькая. Мы уходим.

Девочка встала. Как робот. Механически. Не чувствуя.

Они пошли к выходу. Есения обернулась. Не увидела того, кто насиловал её. Он успел уйти.