Глава 20. «Командуй»
Из дневника Есении Волконской:
«И они поняли: я теперь тоже своя. Не игрушка. Не трофей. Своя.»
Она пришла вместе с Кащеем в три часа дня.
На ней была белая шуба — та самая, которую он купил на рынке перед Новым годом. Из-под шубы выглядывало чёрное платье, чуть выше щиколоток. Волосы распущены, красная помада, стрелки — как на выход. Она знала, что выглядит чужой здесь. Слишком женственной. Слишком нарядной. Слишком не для хоккейной коробки в промёрзшем дворе.
Но она пришла.
Хоккейная коробка была залита льдом, но снег присыпал его тонким слоем, так что ноги не скользили. Вокруг стояли пацаны — человек двадцать. Все смотрели на неё.
Не понимали. Зачем она пришла? Зачем Кащей привёл бабу на сборы? Что она тут забыла?
Она стояла посреди круга, который образовался сам собой. Рядом — Вова Адидас и Кащей. Вова хмурился, косился на неё искоса. Он был против. Ещё до того, как они вышли на коробку, он сказал Кащею: «Не нужна она нам. Баба — не место в таких делах». Кащей ответил коротко: «Моя жена — будет там, где я скажу». Вова спорить не стал. Но недовольство осталось.
— Ну, командуй, — сказал Вова, скрестив руки на груди. В голосе — вызов. Будто он ждал, что она сейчас растеряется, запнётся, побежит домой варить борщ.
Есения подняла голову. Оглядела всех. Медленно, спокойно, как учили в консерватории — держать зал.
— Упор лёжа принять, — сказала она громко, чётко, так, чтобы слышали все. — Двадцать отжиманий.
Тишина.
Пацаны переглянулись. Кто-то усмехнулся. Кто-то почесал затылок.
— Быстрее, — рявкнул Кащей.
Пацаны начали опускаться на лёд — кто-то нехотя, кто-то с вызовом, кто-то просто потому, что Кащей сказал. Начали отжиматься. Кто-то — правильно, спину держал. Кто-то — как попало, лишь бы отмахаться.
Есения стояла, смотрела. Считала про себя. Первые десять — прошли легко. После двенадцати начали сдаваться. После пятнадцати половина лежала на льду, пыхтела, материлась сквозь зубы.
— Встать, — сказала она, когда последний, красный как рак, с трудом поднялся.
Она прошла по кругу медленно, засунув руки в карманы шубы. Смотрела на каждого — в глаза, не отводя взгляда.
— У меня дочка больше сделает, — сказала она спокойно. — Вы полегли все, потому что нихера не тренируетесь. С этого дня вы не пьёте. Не курите. Каждый день — тренировки. Если не будете — вылетите. Потому что таких, как вы, никто на районе уважать не будет. Вас будут иметь. Вас будут топтать.
Никто не сказал ни слова.
Кащей смотрел на неё — и в его глазах было что-то новое. Гордость? Уважение? Он не показывал, но она чувствовала.
Час она стояла на морозе. Смотрела, как пацаны бегают, отжимаются, приседают, как Кащей показывает удары, как Вова орёт на тех, кто отлынивает. Потом Кащей махнул ей — мол, давай, забирай отсюда, дальше я сам.
Она кивнула и пошла к выходу с коробки. Снег скрипел под сапогами. Никто не обернулся. Все работали.
По молодости Костя был чемпионом области по боксу.
Тренировался с утра до ночи, ездил на соревнования, мечтал о сборной. Потом пошёл по кривой дорожке — связался с улицей, с пацанами, с «понятиями». Забросил спорт. И потерял всё. Сначала форму. Потом Есению. А вместе с ней — и шанс стать чемпионом СССР.
Он никогда не говорил об этом. Но Есения знала. Чувствовала, когда смотрела, как он бьёт грушу — зло, красиво, по-настоящему профессионально. Видела, как его глаза загораются, когда он показывает пацанам новый удар. Он скучал по рингу. По запаху боксёрского зала. По тому чувству, когда ты — лучший.
Теперь он тренировал других. И это было единственное, что осталось от его мечты.
«Садик. Четыре часа дня.»
Есения шла медленно, время позволяло не торопиться. Снег скрипел под ногами, мороз щипал щёки, солнце садилось за крыши домов, окрашивая небо в розово-сиреневые тона.
Что ей теперь делать?
В ту школу она не вернётся. Да и в принципе, в школу возвращаться не хотела. Чужие дети — не её.
Может, давать частные уроки? Но где? У кого? У неё нет своего инструмента, нет помещения, нет связей.
Может, устроиться в музыкальную школу? Но туда нужна рекомендация, а её репутация теперь…
Она вздохнула. Закурила прямо на ходу, не заботясь, кто увидит.
«Как-нибудь прорвёмся, — подумала она. — Не в первый раз».
«Дома.»
Костя вернулся раньше обычного. Есения услышала, как хлопнула входная дверь, когда она сидела на кухне, пила чай, подогнув одну ногу под себя. На ней были домашние штаны, старая майка, на голове — пучок, из которого выбились пряди. Никакого макияжа. Никакой укладки. Просто она. Домашняя. Настоящая.
— На, учи, — он кинул перед ней листок, сложенный втрое. — Завтра поедем записывать.
Она посмотрела на него с непониманием. Потом развернула бумагу.
Там был текст.
Она пробежала глазами строчки. Про любовь, про расставание, про боль, которая не проходит. Про то, как трудно жить, когда тот, кого любишь, — далеко. Про надежду, которая умирает последней.
— Это ты сам написал? — она повернула голову к нему, который снимал пальто в прихожей.
— Ну, там есть один поэт, — он усмехнулся, повесил куртку на вешалку. — Написал тебе тексток.
— Да ну, — она улыбнулась — широко, искренне, так, что на глазах выступили слёзы. Встала из-за стола, подбежала к нему, обняла, начала целовать — в щёки, в губы, в лоб, куда попало. — Спасибо.
Он обнял её в ответ — одной рукой, потому что второе плечо ещё болело.
— Тише, тише, царевна, — усмехнулся он. — Задушишь.
Она отстранилась, посмотрела на него.
— Только смысл этого? — сказала она, и улыбка сползла с её лица. — Никто не будет покупать кассеты какой-то неизвестной Есении.
— Станешь, — он взял её лицо в ладони. — Главное — верить в это. Я вот верю в тебя. И Сашка тоже. Вчера сказала: «Мама лучше всех поёт». Так что не ной. Работай.
Она снова улыбнулась. Прижалась к его груди, закрыла глаза.
«Может, и правда получится? — подумала она. — Может, не всё потеряно?»
«Студия звукозаписи.»
Маленькая комната в подвале жилого дома. Окна заклеены газетами, чтобы не проникал свет. На стенах — поролон, чтобы звук не гулял. В углу — старый синтезатор, на столе — микрофон на ржавой стойке, за стеклом — звукорежиссёр, лысый паренек в очках, с вечно недовольным лицом.
Есения стояла перед микрофоном в наушниках. В руках — листок с текстом. Внутри — комок страха.
Кащей стоял возле звукорежиссёра, скрестив руки на груди. Смотрел на неё через стекло. Ждал.
— Начинаем, — сказал режиссёр в микрофон.
Заиграла музыка — простая, грустная, на грани слёз. Есения закрыла глаза.
Она пела. Но голос был чужим. Не её. Будто она просто повторяла чужие слова, не вкладывая в них душу.
— Стоп, — Кащей подошёл к стеклу, постучал. — Есения, ты лучше можешь. Давай ещё раз.
Она кивнула.
Ещё раз. Снова. И снова.
— Не так, — Кащей качал головой. — Ты текст читала вчера? Чувствовала? А сейчас поёшь — будто на уроке в школе. Живее. Больнее.
Она вспомнила ту ночь.
Когда сидела на кухне, читала эти строчки — и плакала. Потому что каждая фраза была про неё. Про её боль. Про её потери. Про её любовь, которая всё равно сильнее смерти.
«Не плачь» — а она плакала.
«Не надо» — а она не могла остановиться.
Она закрыла глаза. Представила Мишу. Представила бабушку. Представила тот день, когда ушёл отец. Когда мать повесилась. Когда Кащей пропал на пять лет.
И запела.
Голос сорвался — не фальшиво, а надрывно, по-настоящему. Слезы текли по щекам, но она не вытирала. Она пела о том, что каждый день носила в себе. О том, что не могла высказать словами.
Звукорежиссёр за стеклом замер. Перестал крутить ручки. Просто слушал.
Кащей стоял не двигаясь. Глаза сузились, желваки заходили ходуном.
Она допела до конца. Последняя нота затихла, растворилась в поролоновых стенах.
Тишина.
Потом звукорежиссёр снял наушники, вышел из-за пульта.
— Это хорошо, — сказал он. — Это очень хорошо.
Кащей вошёл в студию. Подошёл к ней. Взял за плечи.
— Умница, — сказал он тихо. — Есень, ты умница.
Он поцеловал её в макушку. Она уткнулась носом в его свитер, чувствуя запах табака и чего-то родного, своего.
Они вышли на улицу. Смеркалось. Горели фонари, снег искрился в их свете.
— А когда готово будет? — спросила она, садясь в машину.
— Завтра он всё сделает, — Кащей завёл двигатель. — Выпустим диски, кассеты. Отправлю пацанов на рынок продавать. Щас там человечек ещё тексты пишет. Заживёшь ты у меня, Есень.
— Спасибо, — прошептала она, улыбаясь.
Она смотрела на него — на его профиль, освещённый огнями приборной панели, на его руки на руле, на его скулы, на родинку над губой — и чувствовала, как внутри разливается тепло.
Он повернул голову, поймал её взгляд.
— Чего смотришь? — спросил он.
— На тебя смотрю, — сказала она. — Красивый ты.
— Поехали, Шуру забирать — усмехнулся он.
«Нива» тронулась с места, вливаясь в вечерний поток машин. За окном мелькали огни, витрины, ёлки, которые ещё не успели снять после Нового года. Город жил своей жизнью — шумной, грязной, суетливой.