«Бардовая капля» || Кащей

Из дневника Есении Волконской:

«Я смеялась им в лицо. А внутри плакала. Потому что школа была последним местом, где я была просто Есенией Васильевной — учительницей пения, а не женой Кащея. Теперь и этого не осталось. Теперь я — только его. Или никто.»

После той ночи она стала живее.

Не то чтобы весёлой — нет, внутри всё ещё ныла глухая боль, которая просыпалась по ночам и не давала спать. Но она снова научилась вставать по утрам без усилия. Снова начала готовить завтрак — не механически, а с мыслью о том, что Саша любит кашу с маслом, а Кащей — яичницу с ржаным хлебом. Снова начала улыбаться — не той дежурной улыбкой, которую носила как маску, а настоящей.

Она снова стала ценить живого мужа и живую дочку.

Конечно, она не забыла потерю брата и бабушки. Это невозможно забыть. Но она старалась думать о них меньше — не потому, что они стали ей безразличны, а потому что иначе она просто не выжила бы. Горе — как тяжёлый рюкзак. Его можно нести, но если не снимать ни на минуту — сломаешь спину.

«Следующий день. Утро.»

Морозное солнце светило в окна, снег искрился на ветках деревьев. Есения шла в школу по тропинке. Внутри было спокойно. Почти хорошо.

Спереди неё шла её ученица — Айгуль Ахмерова. Скромное пальто, тяжёлый портфель, который тянул плечо вниз. Девочка шла не спеша, иногда оглядывалась по сторонам.

Есения ускорила шаг, снег захрустел громче. Айгуль обернулась, услышав шаги сзади, и остановилась.

— Здравствуйте, Есения Васильевна, — сказала она, и Есения сразу заметила что-то странное в её взгляде. Девочка улыбалась — но глаза выражали явно не радость. Беспокойство. Или страх. Или что-то среднее.

— Привет, — Есения улыбнулась в ответ, стараясь не подавать виду, что заметила напряжение. — Слушай, я вчера ноты перебирала. Интересную композицию нашла. Думаю, могли бы с тобой сыграть на 23 февраля.

Айгуль просияла на секунду — но тут же потухла.

— Как сыграть? Вас же... — она не успела договорить.

Возле девчонок остановилась салатовая «девятка». Старая, битая, с тонированными стёклами. Из открытого окна пахло дешёвым табаком и перегаром.

Айгуль шла ближе к дороге — и парень, который сидел на водительском сиденье, обратился именно к ней. Лет девятнадцати-двадцати, в спортивном костюме, с золотой цепью на шее. Нагловатое лицо, жвачка во рту, которую он жевал с таким видом, будто весь мир ему должен.

— Садись, довезу, — сказал он, лениво улыбнувшись.

Айгуль не ответила. Ускорила шаг.

— Опана, — парень высунулся из окна, — так ты с подружкой? Я тоже друзей позову, вместе покатаемся. Весело будет.

— Слышишь, едь куда ехал, — Есения шагнула вперёд, меняясь с девочкой местами. Встала между Айгуль и машиной. Сердце колотилось, но голос был твёрдым.

Парень перевёл взгляд на неё. Окинул с головы до ног — нагло, медленно, как вещь на рынке.

— Ты чего такая борзая? — спросил он, переставая жевать. — С кем ходишь, королева?

Есения промолчала. Она не знала — можно ли говорить, что она Кащеева жена. Вдруг это опасно? Вдруг эти — враги?

— Мы с «Универсамом», — сказала вдруг Айгуль, и голос у неё дрожал, но звучал твёрдо. — Я с Адидасом младшим.

— Не слышал про такого, — парень усмехнулся, сплюнул в снег.

— Иди в школу, — шепнула Есения Айгуль, не оборачиваясь.

Девочка не заставила себя ждать — развернулась и побежала по ступенькам к входу.

Есения осталась стоять возле машины. Одна.

— Я Кащеева жена, — сказала она, глядя парню прямо в глаза. — Ещё раз увижу здесь — ему расскажу, что приставал. Ясно?

Парень усмехнулся. Но в глазах мелькнуло что-то — неуверенность? Страх?

— Ты чего дерзкая такая? — сказал он, пытаясь взять наглостью. — А если Кащея сам спрошу? У него с роду бабы не было. Может, ты врёшь?

— Ну так езжай, — Есения улыбнулась — холодно, красиво, как учили в консерватории держать себя на сцене. — Он тебе бумажку из Загса покажет и с удовольствием лицо твоё страшное начистит.

Она подняла правую руку, повертела перед его носом. На пальце блеснуло обручальное кольцо — тонкое, золотое, с бардовым камнем.

Парень посмотрел на кольцо. Потом на её лицо. Потом кивнул — как-то сдержанно, уважительно почти.

— Ладно, — сказал он, забираясь обратно в машину. — Бывай, Кащеева.

«Девятка» газанула, обдав её снегом из-под колёс. Есения стояла, смотрела вслед, и только сейчас заметила, как сильно дрожат её руки.

Она поправила платок и пошла в школу.

В коридоре было шумно.

Ученики бегали, звонки звенели, где-то кричала завуч. Но Есения сразу заметила странное: на неё оборачивались. Не так, как обычно — с уважением или с лёгким любопытством. А с каким-то новым выражением. Будто она была не учителем, а экспонатом в музее.
Шептались.

Она прошла мимо группы старшеклассников — те замолчали, когда она поравнялась с ними. А потом за спиной снова зашелестели голоса.

«Неужели до сих пор говорят о том случае с Денисом?» — подумала она. — «Или уже что-то новое придумали?»

Она не оборачивалась. Шла с прямой спиной, высоко подняв голову.

— Есения Васильевна! — запыхавшийся голос догнал её у лестницы.

Она обернулась. Марат бежал по коридору, чуть не сбив первоклашку, — куртка расстёгнута, портфель болтается на одном ремне.

— Доброе утро, — она улыбнулась ему. — Даже на классный час не опоздал. Конец света что ли скоро?

Марат открыл рот, чтобы ответить, но она уже подходила к двери своего кабинета.

— Там это... — начал он, но не договорил.

Она открыла дверь.

И замерла.

На её месте — за её столом, на её стуле — сидела женщина. Лет сорока, полная, с короткой стрижкой, в сером костюме и очках в толстой оправе. .

Класс сидел тихо. Ученики смотрели на Есению — кто с сочувствием, кто с любопытством, кто со страхом.

— Тут сейчас у меня урок, — сказала Есения, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Она вошла в кабинет, встала у стола. — Вы, наверное, ошиблись кабинетом.

— У меня здесь классный час с моим классом, — женщина даже не подняла головы. Голос у неё был хриплым, прокуренным, равнодушным. — Ничего не знаю.

— Нет, это какая-то ошибка, — Есения сжала сумку так, что побелели костяшки. — Я сейчас выясню в расписании.

Она вышла из кабинета. Марат стоял в коридоре, мял в руках шапку.

— Есения Васильевна... — начал он.

— Потом, — бросила она и пошла к директору.

Кабинет директора.

Высокие потолки, портреты классиков на стенах, запах кофе и старых бумаг. Алсу Расимовна сидела за столом — маленькая, сухонькая, с вечно недовольным лицом. Увидела Есению — вздохнула. Как будто ждала.

— Алсу Расимовна, здравствуйте, — Есения закрыла за собой дверь. — Я уточнить хотела...

— Есения, я догадываюсь, на счёт чего ты хочешь поговорить, — директриса сняла очки, положила на стол. Посмотрела на Есению — и в её взгляде было что-то новое. Не строгость. Жалость? — До администрации школы дошли слухи, что ты состоишь в браке с антисоциальным человеком.

— А какая разница, с кем я в отношениях? — голос Есении дрогнул, но она взяла себя в руки. — Вы вообще понимаете, о чем говорите?

— Понимаю, — Алсу Расимовна вздохнула. — Мне тоже тяжело тебя увольнять. Ты хороший специалист. Дети тебя любят. Но... — она развела руками, будто показывала, что ничего не может поделать. — А если твой муж начнёт на тебя плохо влиять? К тому же что будет, если узнают сверху? Районо, министерство... Ты же понимаешь, Есения. В общем, ты не работаешь здесь больше. Зарплату мы потом вышлем.

Есения смотрела на неё. На её маленькие руки, сложенные на столе. На её очки, которые лежали на стопке бумаг. На портрет Горбачева на стене, который смотрел на неё в упор.

— Вы себя слышите? — голос её поднялся, сорвался на крик. — Вы такого специалиста, который из консерватории с красным аттестатом пришёл в эту... в эту шарашкину кантору, никогда не найдёте! Меня дети больше своих родителей любят!

Она вышла из кабинета. Хлопнула дверью так, что задребезжало стекло в шкафу с наградами.

В голове материла всех. Всех до последнего. Директрису, районо, эту новую училку с прокуренным голосом, Дениса, который, наверное, и разнёс слухи, Кащея, который влез в её жизнь и перевернул её с ног на голову. И себя — за то, что позволила.

— Есения Васильевна! — раздалось сзади.

Она обернулась. По коридору бежали Марат и Андрюша — запыхавшиеся, взволнованные.

— Мы сами офигели, когда нам сказали, что вас уволили, — выпалил Марат.

— Почему мне никто не сказал? — Есения шла, не останавливаясь. — То же мне, защитники нашлись.

— Да что бы мы сделали? — Марат едва поспевал за ней. — Есения Васильевна, мы ради вас в другую школу перейти готовы! Эта новая училка, как её...

— Наталья Викторовна, — подсказал Андрей.

— Да, она просто зверь какой-то. На первом же уроке трое из класса вылетели, потому что «не так сидели».

Есения остановилась у выхода. Обернулась к ним.

— Ладно, — сказала она, и на губах заиграла горькая усмешка. — Эта помойка сгниет скоро!

Она сказала это громко, специально для тех, кто стоял в коридоре и слушал. И вышла на улицу.

Салатовой «девятки» уже не было. Ну и слава богу.

Есения открыла дверь ключом, вошла в прихожую. Скинула сапоги — тяжело, устало, как после долгой дороги. Сняла пальто, повесила на вешалку.

— Ты чего вернулась? — раздался голос из кухни. — Плохо себя чувствуешь?

Она прошла в кухню. Кащей стоял у холодильника — в одних шортах, с полотенцем на плечах. Волосы мокрые — видно, только из душа.

— Они меня уволили, — сказала она, открыла холодильник, достала бутылку вина. Открутила пробку, сделала два больших глотка прямо из горла.

Кащей подошёл, забрал бутылку.

— Куда ты с утра бухаешь? — сунул вино обратно в холодильник. — Что случилось? Почему уволили?

— Потому что муж у меня — «антисоциальный элемент», — она передразнила директрису, скривив лицо. — Им повезло, что они ещё мой статус не проверили. Я, видите ли, тоже теперь антисоциальная. Жена бандита.

Она села на табуретку, обхватила колени руками. Смотрела в пол.

— Есень, — он сел напротив, положил руку на её колено. — Успокойся. Как раз начнём тебе карьеру певицы делать. Я же тебе обещал, помнишь?

— Помню, — она подняла на него глаза. — Только я петь умею. А сочинять песни — нет.

— С этим я разберусь, — он усмехнулся. — Найду кого надо. Ты лучше успокойся. Массаж тебе сделать может?

Он встал, зашёл за её спину, положил руки на плечи. Пальцы — грубые, сильные — начали разминать затёкшие мышцы.

И вдруг её взгляд упал на его плечо. На повязку, которая сползла вниз, открывая край раны.

— Ты почему не перевязал? — она вскочила. — Садись, я сделаю всё.

— Мне выходить надо, — он отступил на шаг. — Нормально у меня всё. Ты забыла? На мне всё как на собаке заживает.

«Казань. 1983 год. Лавочка у дома.»

Уже темно. Страшно для кого-то, кто не привык. Но Есения уже привыкла. Она стоит между его ног, на ней его олимпийка — огромная, до колен, пахнущая табаком. В руках — ватка в перекиси.

Он сидит на лавочке, смотрит на неё снизу вверх. На лице — свежие ссадины, на скуле — синяк, на губе — запёкшаяся кровь. Сегодня подрался. Снова.

— Завтра нужно будет вот эту обработать, — она показывает на висок, где краснеет длинная царапина. — И вот эту, — на скулу.

— Да не надо ничего, — он отворачивается. — Я бы и эту ерунду не обрабатывал.

— Кость, ты знаешь, заразу занести можно. А так быстрее пройдёт.

— На мне как на собаке заживает, — усмехается он.

— Ага, — она улыбается, прикладывая ватку к его губе. Он морщится, но не отстраняется. — И как у кошки — девять жизней.

«Наше время.»

— Если будет заражение, вообще отрежут, — сказала Есения, доставая из аптечки новый бинт.

— Сплюнь, дура, — он дёрнул плечом, но не сопротивлялся, когда она начала перевязывать.

— Куда ты вообще? — она затянула бинт туже, чем нужно. Он шикнул. — Время рано ещё.

— Пацанов некоторых в больницу положили после вчерашнего, — сказал он мрачно.

— Потому что не тренируешь их, — пробубнила она себе под нос.

— Что ты сказала? — он прищурился.

— Говорю, что их тренировать надо, — она подняла на него глаза. — Может, и не легли бы.

— Ты меня ещё учи, как моих пацанов готовить надо, — усмехнулся он, но без злости.

— А что? — она завязала узел, отступила на шаг. — Кость, я что, не права? Ты их только своими словами кормишь. Они бухают направо и налево. Дисциплину надо держать. А не просто «пацаны, за мной».

Он посмотрел на неё долгим взглядом. В глазах — удивление. И что-то ещё. Уважение? Интерес?

— Может, пойдёшь и поддержишь дисциплину? — спросил он тихо.

— А вот и пойду, — сказала она, не задумываясь.

Он усмехнулся — широко, по-настоящему.

— Есения, ты — женщина. Там мужики. Ты понимаешь, что это не школа?

— А я и не в школе больше, — она сжала губы. .

Он подошёл, взял её за плечи. Посмотрел в глаза — серьёзно, без усмешки.

— Хочешь — приходи, — сказал он. — Но если придёшь — назад дороги не будет. Это не игрушки.

Она кивнула.

Он надел куртку — здоровой рукой, с её помощью. На пороге обернулся.

— Есения, — сказал он. — Ты уверена?

-Если я буду просто сидеть дома и ждать — я сойду с ума.

— Это не значит, что надо лезть в качалку.

— А что значит? — она подошла к нему. — Я хочу быть полезной. Хочу знать, что происходит. Хочу… — она запнулась. — Хочу, чтобы в следующий раз, когда тебя принесут с пулей, я не просто зашивала тебя, а знала, кто это сделал. И могла помочь.

Он смотрел на неё долго. Потом потрепал по щеке — грубо, по-свойски.

Он вышел. Дверь закрылась.

Есения стояла в прихожей, смотрела на закрытую дверь, и внутри неё что-то переворачивалось. Страх. И азарт. И чувство, что она наконец-то перестала быть жертвой.

Она прошла в спальню. Открыла шкаф. Достала спортивный костюм — тёмно-синий, купленный ещё в Самаре, когда она думала, что будет ходить в фитнес. Не ходила. Но костюм сохранился.

Повесила на стул. Посмотрела на себя в зеркало.