Глава 18. «Осколки»
Из дневника Есении Волконской:
«Иногда, чтобы воскреснуть, нужно увидеть смерть вблизи. Не свою — чужую. Подержать в руках чужую кровь. Зашить чужую рану. Потому что тогда понимаешь: жизнь — это не когда всё хорошо. Жизнь — это когда ты можешь что-то сделать. Даже когда страшно. Даже когда больно. Даже когда руки трясутся. Ты делаешь — и ты живёшь.»
В тот вечер Есения и правда отвлеклась.
Улыбалась. Разговаривала. Смеялась даже — над шутками. Конечно, компания ей не совсем нравилась — чужие женщины с начёсами, пацаны, которые говорили на своём, непонятном ей языке. Но выбирать не приходилось. У неё вообще друзей не осталось.
Все, кто был в Самаре, звонили поначалу. Спрашивали, как дела, обещали приехать. Потом перестали. У всех своя жизнь, свои проблемы. А у неё — чёрная дыра вместо семьи.
Мужчины включили музыку — «Мираж», «Белые розы». Зажгли светодиодный шар, который блестел разными цветами по комнате, бросал блики на стены, на лица, на ёлку. Шура танцевала с Турбо — кружилась, хохотала, пока он подбрасывал её вверх и ловил.
Кащей подошёл к Есении, перекрикивая музыку:
— Есень, иди трубку возьми! — крикнул он, кивнув на телефон, который надрывался в прихожей.
Она кивнула, улыбнулась — автоматически, даже не думая — и прошла к телефону.
— Алло? — она прижалась спиной к стене, закрывая второе ухо ладонью. В голове было пусто и легко — от выпитого шампанского, от шума, от попытки забыть.
— Волконская Есения? — голос на том конце был чужим, официальным.
— Да, это я.
— Ваша бабушка, Полина Филипповна, в третьей больнице лежит.
— Да, я знаю, — Есения выдохнула. — Что-то с бабушкой?
— В общем-то, да. — Пауза. Слишком долгая пауза. — Сердечный приступ с летальным исходом. Примите мои соболезнования.
Трубка выпала из рук.
Ударилась об пол, звякнула, закачалась на проводе. Есения медленно сползла по стене, села на корточки, потом на пол. Обхватила колени руками. Дрожащими пальцами вцепилась в волосы, закрыла лицо.
Летальный исход.
Бабушки нет.
Она не услышала, как музыка стихла. Не услышала, как кто-то подошёл, выключил шар, зажёг свет. Не услышала Сашин голос: «Мам, а ты чего?»
Она услышала только, как Кащей сказал: «Шур, иди в комнату. Маме плохо». И как Саша заплакала — тоненько, испуганно. И как дверь в детскую закрылась.
А потом его руки подхватили её, подняли с пола. Она была лёгкой, как пушинка, — или он был сильным. Он донёс её до кровати, положил, укрыл одеялом. Села рядом, взял за руку.
— Есень, — сказал он. — Есень, слышишь меня?
Она слышала. Но не могла ответить.
Из дневника Есении Волконской:
«Я не помню ничего, кроме того, как Костя поднял меня на руки и положил на кровать. Не помню похорон бабули. Не помню, что было вокруг. Помню только, что мне было плохо. И помню только одно: он остался. Он не ушёл. Даже когда я была пустой. Даже когда от меня ничего не осталось. Он просто был рядом. И этого хватило, чтобы я не рассыпалась окончательно.»
Она не помнила похорон.
Было что-то — серое небо, чёрные ленты, земля, которая стучала по крышке гроба. Кто-то говорил слова. Кто-то плакал. Есения стояла, смотрела в одну точку и не чувствовала ничего.
Кащей вёл её под руку, как куклу.
Она не помнила, как вернулась в квартиру. Помнила только, что сняла с себя чёрную повязку — медленно, будто это было самое важное действие в жизни.
— Кость, — она подошла к нему, встала на носочки, обхватила его лицо холодными ладонями. — Пообещай. Нет, поклянись, что не бросишь меня. Ты у меня один остался.
Он взял её за запястья. Сжал.
— Успокойся, Есень, — сказал он тихо. — Я с тобой. Я рядом. Никуда я не денусь.
Она смотрела на него — и верила. Потому что верить больше было не во что.
В таком состоянии она никогда не была.
И вот вроде с бабушкой они никогда не были близки — да даже виделись не так часто. Но всё равно было больно. Очень сильно. Как будто последняя ниточка, которая держала её на земле, оборвалась.
Родители — в могиле. Миша — в могиле. Бабушка — в могиле.
Осталась только Саша. И он.
Если он уйдёт — она рухнет. Она это знала. И он знал.
Из дневника Есении Волконской:
«Это всё, что я помню с того периода. Не помню, сколько я пробыла в таком состоянии. Но недолго. Он смог меня вывести из него одной ночью. После которой я оживилась. Не сказка — грязь, боль, кровь. Но именно это меня и спасло. Потому что в той крови я вспомнила, что я — живая. Что я ещё могу что-то чувствовать. »
«Ночь.»
Есения уложила Сашу спать. Девочка долго не засыпала — всё смотрела на маму, хмурилась, будто чувствовала что-то неладное.
Саша закрыла глаза. Есения сидела рядом, пока дыхание девочки не стало ровным. Потом встала, вышла в зал. Села за стол, разобрала ноты — пыталась отвлечься на любимое дело. На музыку Разбирала, перебирала ноты.
Время было час ночи.
Кости не было.
Она уже привыкла. Привыкла засыпать одна. Привыкла просыпаться от того, что он ворочается рядом, пахнет табаком. Привыкла не спрашивать, где был. Потому что ответа всё равно не будет.
Саша замечала, что с мамой что-то не так. Постоянно спрашивала у отца: «Пап, а почему мама грустная?», «Пап, а мама плакала?». А он лишь отнекивался: «Кажется тебе», «Мама просто устала», «Всё нормально, Шур».
Но ничего не было нормально.
В дверь застучали.
Громко, быстро, кулаком. Не звонок — именно стук. Так стучат свои, когда не хотят ждать. Или чужие, когда пришли по душу.
Есения не подорвалась. Медленно отодвинула стул. Подошла к двери.
— Кто? — спросила тихо.
— Кащей, — голос хриплый, сдавленный.
Она открыла дверь.
И охнула.
Он стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку. Бледный, как смерть. Лицо — серое, губы — синие. Правая рука прижата плечу, и сквозь пальцы сочится кровь. Чёрная куртка пропитана, блестит в тусклом свете лампы.
— Тише, — прошептал он, когда Есения открыла рот. — Иди неси нитку и иголку.
— Кость, — она подхватила его, помогла зайти, придерживая за здоровую руку. — Давай позвоню Наташе, она же медсестра. Или если ей не доверяешь — девочке Валеры, я сама не зашью, Кость, я не умею, я боюсь…
— Есения, — он перебил, жёстко, сквозь зубы. — Закрой рот. И неси, я сказал.
Вернулась через несколько секунд — в руках нитки, иголка, водка, бинты, всё, что нашла. Кащей сидел на краю ванны, стянул куртку, майку. Под ней — рваная рана на плече. Пуля прошла навылет — входное отверстие маленькое, выходное — рваное, страшное. Кровь текла, заливала живот, капала на пол.
— Я не умею, — прошептала она, глядя на рану. Руки дрожали.
— Шей как обычно, — он взял бутылку водки, отхлебнул из горла, поморщился.
— Кость, ты умрёшь от боли, я боюсь…
— Тут пуля на вылет, — сказал он, глядя на неё мутными глазами. — Ничего сложного. Шей, Есения. Быстрее.
Она выдохнула. Глубоко. Потом ещё раз.
Вдела нитку в иголку — дрожащими пальцами, с третьей попытки. Облила всё водкой. Кащей пил прямо из горла, шипел от боли, сжимал край её халата так, что побелели костяшки.
— Прости, — шептала она, втыкая иглу в его кожу. — Родной мой, прости.
Она шила не умев. Но сейчас она шила — криво, косо, торопясь. Кровь сочилась между пальцами, скользила, мешала. Она вытирала её полотенцем, прижимала, снова шила.
Кащей не кричал. Только шипел сквозь зубы. Иногда выдыхал сквозь сжатые челюсти: «Давай, давай, почти». И снова пил.
Когда она закончила — через десять минут, или через час, она не знала, — шов был страшным. Кривым, торопливым, но рана стянулась. Кровь почти остановилась.
Она кинула в ванну окровавленную кофту, полотенце, иголку с ниткой. Села рядом с ним на край ванны. Забрала бутылку водки из его рук. Сделала глоток сама — обожгло горло, скривилась.
— Что случилось? — спросила она тихо.
— За Ералаша мстили, — он выдохнул, откинул голову к полоку.
Она подняла на него взгляд. Он продолжил:
— Короче, Кирилл, который с ним был, кинул его одного. Сам уехал, когда его бить начали. Ладно хоть опознал, что за пацаны били.
— Что с этим Кириллом? — голос у неё был спокойный. Слишком спокойный.
— Отшили, — сказал он. — Как чушпана. Из группировки выгнали. Чтоб ноги его в наших районах не было.
— Надо было его вообще в землю живым закопать, — сказала она. Без злости. Без эмоций. Глядя в одну точку. — Такое ссыкло и мразь не должно жить.
Он посмотрел на неё. Долго. Внимательно.
— Слишком много зла в тебе накопилось за пять лет, — сказал он тихо.
Она не ответила. Уткнулась лбом в его здоровое плечо. Губами коснулась его кожи — горячей, влажной.
— Спасибо, — прошептала.
— За что? — спросил он.
— За то, что живой.
Она не знала, почему это вытащило её.
Не слова утешения. Не долгие разговоры. Не слёзы. А это — грязь, боль, кровь на её руках. Кривой шов на его плече. Водка, которую она пила из горла, чтобы не трястись.
Потому что в тот момент она перестала быть жертвой.
Она стала тем, кто действует. Кто решает. Кто зашивает раны — буквально и фигурально.
Когда она смотрела на его кровь на своих пальцах, она поняла: она ещё жива. Она ещё может спасти. Она ещё может бороться. И если она сможет спасти его — значит, сможет спасти и себя.
В ту ночь она не спала. Сидела рядом с ним, проверяла повязку, меняла полотенце, гладила по голове, когда он бредил от боли. А под утро, когда он уснул — крепко, глубоко, — она вышла на кухню, села у окна, закурила.
И впервые за много недель подумала не о том, что потеряла.
А о том, что у неё ещё есть.
Дочь. Он. Работа. Голос. Музыка.
И она не имеет права рассыпаться.