«Бардовая капля» || Кащей

Из дневника Есении Волконской:

«Я смотрела на него и не узнавала. Или узнавала — и боялась этого. Потому что тот, кого я люблю, не может так делать. А этот — может. И я всё равно люблю. Что со мной не так?»

Похороны.

Небо было серым, низким, будто нависало над кладбищем, давило на плечи. Снег перемешался с землёй — грязный, мокрый, противный. Мороз щипал щёки, но Есения не чувствовала холода. Она вообще ничего не чувствовала.

Людей было немного.

Из родственников — только она, бабушка и Кащей. Остальные даже не соизволили приехать. Двоюродные дяди из Уфы, тётки из Челябинска, кто-то ещё из Самары. Все жили в других городах, но разве смерть маленького мальчишки не важнее расстояния?

Есения не злилась. Ей было всё равно. Пусть не приезжают. Пусть не видят. Пусть не притворяются, что им больно.

Больше было пацанов. Из группировки. Все с хмурыми лицами — траурными, жестокими, замкнутыми. Стояли молча, курили, сплёвывали в снег. Никто не плакал. Пацаны не плачут.

Одни несли гроб, где лежал Мишутка. Есения шла сзади, смотрела на этот деревянный ящик и не верила. Не могла поверить, что там — он. Её брат. Её маленький Миша, который ещё вчера — нет, не вчера, а казалось, что вчера — смеялся, обнимал её.

Бабушка шла под руку со своей подругой — тётей Зиной, соседкой с первого этажа. Тётя Зина что-то шептала бабушке, успокаивала, гладила по руке.

Есения шла в конце. Одна. Она всё ещё отказывалась воспринимать смерть брата. Будто если не признавать — не случилось. Будто Миша просто уехал. В другой город. Надолго. И когда-нибудь вернётся.

Гроб опустили в землю.

Кто-то бросил горсть земли. Кто-то сказал: «Земля пухом». Кто-то перекрестился.

Есения не сделала ничего. Стояла, смотрела в могилу, и в голове было пусто. Совсем пусто.

Все уже расходились. Толпа редела. Пацаны разъезжались на машинах, бабушку увели в тёплую «Волгу» — Кащей задержался. Подошёл сзади, положил руки на плечи Есении.

— Ты у меня сильная, — прохрипел он ей в макушку. Голос сел — то ли от холода, то ли от того, что он тоже переживал. Но не показывал.

— Я хочу быть обычной, — прошептала она, не оборачиваясь. — Только чтобы у меня всё было хорошо. Как у всех.

Он не ответил. Только сжал плечи сильнее.

Есения стояла перед памятником брата. Смотрела на улыбающегося мальчика с фотографии —  где он ещё был живой, весёлый, с дурацкой чёлкой, падающей на глаза. В чёрном костюме, который был ему великоват.

— Я отомщу, Миш, — прошептала она. — Обещаю.

Сзади послышались крики, охи, вздохи.

Есения обернулась.

На тропинке, запыхавшийся, в расстёгнутой куртке, стоял Марат. Он смотрел на неё — и глаза у него были испуганные.

— Есения Васильевна, — сказал он, тяжело дыша. — Там вашей бабушке плохо.

Она рванула с места, даже не попрощавшись с братом.

Бежала по скользкой тропинке, спотыкаясь, когда нога утопала в сугробе, но не останавливалась. Сердце колотилось где-то в горле. «Только не бабушка, — думала она. — Только не она. Не сейчас. Не после Миши».

Бабушка сидела на лавочке у ворот кладбища, бледная, с синими губами, прижимая руку к груди. Тётя Зина держала её за плечи, что-то говорила, но бабушка не отвечала.

— Бабуль! — Есения упала перед ней на колени, схватила за руки. — Бабуль, ты слышишь меня? Ты слышишь?

Бабушка открыла глаза. Посмотрела на внучку — но будто сквозь неё.

— Мишенька, — прошептала она. — Мишенька мой…

И потеряла сознание.

Машины завелись сразу. Кто-то — кажется, Адедас старший — подхватил бабушку на руки, понёс к «Ниве». Кащей что-то кричал, раздавал команды, хлопали дверцы.

Есения сидела на заднем сиденье, держала бабушкину руку, гладила холодные пальцы.

— Держись, бабуль. Пожалуйста. Держись.

«Больница. Третья. Та же самая.»

Коридор пах лекарствами и хлоркой. Те же белые стены, та же зелёная дверь, те же лампы под потолком. Есения сидела на банкетке, смотрела в одну точку. В руках — кружка с чаем, который давно остыл.

Кащей сел рядом.

— Есения, поехали домой, — сказал он устало. — Смысла, что ты здесь сидишь, нет.

— Мне бросить бабулю здесь? — она не повернулась.

— Ты ей чем можешь помочь? — он вздохнул. — Ты операцию не сделаешь. Сидишь тут — только себя изводишь.

— А что мне делать? Дома сидеть и ждать звонка?

— Дома — да, — он повернулся к ней.

Она промолчала.

Он встал, подошёл к медсестре — к той самой, русой, Наде, которая работала у Турбо знакомая.

— Дамочка, — обратился он к ней. — Тилькину Полину Филипповну прооперируют, вы можете нам позвонить, когда всё кончится?

— Да, оставьте номер, — Надя кивнула, протянула блокнот.

Кащей написал номер домашнего — размашисто, небрежно. Кинул ручку обратно на стойку.

— Поехали, — он взял Есению под руку, поднял с банкетки. Кружку с остывшим чаем оставил стоять — пусть забирают.

— Саша, — вспомнила Есения, когда они вышли на улицу. — Она в садике. Её забрать надо.

— Сначала я тебя домой отвезу, — Кащей открыл дверцу машины. — Потом за Шурой.

— Кость, я хочу к ней сама.

— Есения, — он посмотрел на неё устало. — Ты сейчас ни за руль, ни за ребёнком. Ты на ногах не стоишь. Дай я сделаю.

Она хотела спорить. Но сил не было.

Она села в машину, пристегнулась. Уставилась в окно.

«Что за чёрная полоса, — подумала она. — Что за наказание такое?»

До конца недели она не выходила на работу.

Лежала на кровати у Кащея, смотрела в потолок, слушала, как Саша играет в соседней комнате. Встав только, чтобы сходить к бабуле, но каждый раз слышала одно : «Нельзя»

Кащей приходил поздно, ложился рядом, обнимал. Не говорил ничего. Просто был рядом.

В понедельник утром она встала с кровати и поняла: смысла страдать нет.

Толку? Мишу не вернёшь. Бабушке от её слёз легче не станет. Саше нужна мать, а не тень.

Она надела розовую помаду. Сделала макияж — стрелки, тени, тональный крем, чтобы скрыть синяки под глазами. Укладка — крупные локоны, как она любила. Чёрное платье — не траурное, просто чёрное.

Она снова была в строю.

Бабушке было плохо. Операцию сделали, но прошла она так себе — не плохо, но и не хорошо. Проблемы с сердцем. Старушка лежала в палате, смотрела в потолок, ни на кого не глядя. Ни на внучку, ни на правнучку, ни на зятя. Будто выключилась. Будто ушла туда, куда ей было больно смотреть.

Есения навещала её каждый день. Садилась рядом, брала за руку, говорила что-то — про Сашу, про школу, про погоду. Бабушка молчала. Только иногда сжимала её пальцы. Слабо-слабо. И Есении этого хватало.

«Школа. Кабинет триста двенадцатый.»

Классный час. Есения раздала ученикам бланки психологического тестирования — какая-то ерунда от района, «выявление девиантного поведения». Никто не хотел заполнять, но она заставила.

— Есения Васильевна, — в кабинет зашёл Денис, а за ним — молодая девушка в милицейской форме. Шатенка, с хвостиком, с бляхой на ремне. — Мы вас прервём на пару минут.

— У меня тестирование, — Есения поднялась из-за стола. — Это на перемене можно сделать?

— Это на пять минут, — девушка улыбнулась, достала удостоверение. — Ирина Сергеевна, инспектор ПДН.

Есения кивнула, разрешая.

— Ребят, — начала Ирина Сергеевна, обращаясь к классу. — Сейчас массово начали появляться так называемые ОПГ. Пожалуйста, будьте бдительны и осторожны. Не связывайтесь с плохими компаниями, не вступайте в группировки, если вам предложат. Это опасно для вашей жизни.

— Да! — вдруг подхватил Денис. — Будем бороться с этими бандюганами! Вот вы посмотрите, кем стала ваша учительница!

Он шагнул в сторону, открывая вид на Есению, которая сидела за столом, заполняя журнал. Она подняла голову. Встретилась взглядом со всеми учениками.

— Связалась с местным так называемым авторитетом, — продолжал Денис, и в голосе его была злая радость. — И что теперь с ней стало?

Класс затих.

Ирина Сергеевна смотрела на Есению. В её глазах была жалость. Такая противная, от которой хотелось блевать.

Есения медленно встала.

— Пошёл вон, — сказала она. Спокойно. Тихо. Но так, что каждое слово врезалось в воздух, как нож.

Денис улыбнулся — мерзко, победно — и вышел. Ирина Сергеевна — за ним.

— Молча все сидите и пишите, — рявкнула Есения на класс и вышла за дверь.

В коридоре её ждали эти двое.

— Есения Васильевна, — Ирина Сергеевна протянула визитку. — Возьмите. На всякий случай. Я чем смогу — тем и помогу.

— Мне ваша помощь не нужна, — Есения даже не взглянула на визитку. —  Я у вас заберу напарника, на пару секунд.

Девушка отошла к окну.

— Ты совсем охренел? — Есения шагнула к Денису. — Ты зачем лезешь не в своё дело?

— Я забочусь о тебе, Есения, — он смотрел на неё — и в глазах его было что-то болезненное, одержимое. — Ты не понимаешь?

— Какая ещё забота? — голос её зазвенел. — Ты меня перед всем классом кем выставил сейчас? Подстилкой бандитской?

— Значит, сделай выводы, — он улыбнулся — спокойно, мерзко. И пошёл догонять Ирину Сергеевну.

Есения прислонилась лбом к стене. Тяжело выдохнула.

«Чувствовала же Сашка, — подумала она» Чувствовала, что он волк в овечьей шкуре.

Она вернулась в класс.
Шёпот затих мгновенно. Все смотрели на неё — кто с любопытством, кто с сочувствием, кто со страхом. Есения встретилась взглядом с Маратом. Тот сидел на последней парте, сжав кулаки, и смотрел на неё так, будто спрашивал: «Догнать?»

Она молча села за своё место.

— Я не пойму, почему все сидят просто так? — сказала она холодно. — Все уже сделали?

Класс уткнулся в листы.

После урока Марат подошёл.

Класс опустел, только они вдвоём. Есения собирала тетради, складывала в стопку.

— Давайте я Вове скажу, — сказал Марат тихо, но зло. — Он разберётся с ним.

— Марат, — она подняла голову. — Молчи. Слышишь? Никому ни слова. Сама разберусь.

— Есения Васильевна, — он шагнул ближе. — Он моего старшего  хрен знает кем выставил. Я должен сказать.

— Я сама скажу ему, — она посмотрела на него в упор. — Ты иди лучше английский выучи. Флюра Габдулловна задолбала меня пилить из-за тебя.

Марат посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул и ушёл.

Есения кинула ручку на стол. Закрыла лицо руками.

Весь день на неё как-то странно смотрели ученики. Некоторые учителя. Шептались за спиной.

Есения шла по коридору с гордо поднятой головой, с ровной осанкой. Мимо них. Не оборачиваясь.

После работы она забрала Сашу из садика. Девочка что-то увлечённо рассказывала — про то, как они лепили снеговика, как мальчик Петя упал в сугроб, как воспитательница ругалась.

— Мам, а ты слушаешь? — спросила Саша, когда они подходили к подъезду.

— Да, маленькая, — кивнула Есения. — Конечно.

Она не слушала. Голова была забита другим. Денисом. Классом. Бабушкой в больнице. Мишей в земле.

Она впервые хотела вернуться на год назад. Когда жила с родителями — да, они были не идеальными, но они были живы. С Мишей — дурацким, вечно пропадающим, но живым. С дочкой. Когда в её жизни не было ничего нового. Так хотя бы было спокойнее.

На этаже играла музыка. Громко. «Ласковый май», кажется. Слышались голоса, смех.

Есения надеялась, что не у них. Ей хотелось побыть в тишине.

Она открыла дверь.

В квартире играла музыка. Пятеро неизвестных ей мужчин и трое знакомых , которых Есения знала — Вова Адидас, Зима, Турбо. Женщины были яркими — красные помады, начёсы, короткие юбки. Все танцевали. На столе — бутылки, закуска, пепельницы, полные окурков.

— Мама, это тут дискотека? — прошептала Саша, выглядывая из-за маминой спины. — Я тоже танцевать хочу.

— В комнату свою иди, — Есения скинула пальто, повесила на вешалку. — Я тебе покушать принесу.

Саша не стала спорить — убежала.

Кащей увидел её, отставил рюмку, подошёл.

— Вот и любовь моя пришла, — сказал он, взял её лицо в ладони, поцеловал. От него пахло водкой и табаком.

— Снова пьёшь? — спросила она тихо, чтобы никто не слышал.

— Так, немного, — он усмехнулся. — Господа, я быстро.

Он взял её за руку, завёл в ванную. Закрыл дверь.

— Ты чё начинаешь? — спросил он, всё ещё улыбаясь. — Люди веселятся.

— Чё я начинаю? — она отступила на шаг. — Кость, ты реально дебил? Ты же знаешь, какое у меня состояние.

— Поэтому и хочу вывести тебя из него, — он шагнул к ней, потянул за талию. — Идём, потанцуем. Отвлечёшься.

Она оттолкнула его.

— Ты нашёл убийцу Миши?

Улыбка сползла с его лица.

— Есения, так быстро не делается, — сказал он ровно. — Разбираемся ещё.

— Неделя прошла, — голос её дрожал, но она держалась. —  Неделя , Кость. Я начну сама искать. А ты не можешь найти, кто твоего пацана грохнул?

— Слышишь, ты кто нахуй такая, чтобы мне так говорить? — взгляд его стал тяжёлым, холодным.

— Я сестра его, — она смотрела ему прямо в глаза. — И за свои слова отвечу. Я смогу отомстить. И сама найду, если ты не можешь.

Он ударил.

Не сильно. Но звонко. Открытой ладонью по щеке.

Есения схватилась за лицо, прижав ладонь к горящей щеке. Сдерживала боль как могла — но одна слеза всё равно скатилась.

Он увидел.

— Я же сказал — найду, — голос его стал тихим, почти ласковым. — А ты возникаешь. Сама виновата, моя хорошая.

— Не трогай меня, — прошептала она.

Он не слушал. Задвинул прядь волос за её ухо. Пальцами провёл по щеке, погладил большим пальцем покрасневшее место.

— Успокаивайся, — сказал он. — Идём. Тебе налью. Выпьешь, отвлечёшься.

— Я прямо сейчас соберу свои вещи, — сказала она, поднимаясь. — И мы уйдём.

— Шура останется со мной, — сказал он спокойно. — В любом случае. Моя любовь, ты же знаешь: у меня возможностей больше, чем у тебя. Суд, милиция — всё на моей стороне. Поэтому давай без выебонов.

Она смотрела на него.

В нём не было ничего от того Кости, которого она любила пять лет назад. Или был? Или она просто не замечала?

Он включил холодную воду, намочил руку, начал умывать её лицо — аккуратно, стирая слёзы,а она поправляла косметику, чтоб не размазалась.

— Идём, — сказал он. — Познакомлю тебя со всеми. Посидишь, поговоришь с людьми хоть.

Она кивнула. Молча.

Вышла из ванной. Поправила платье. Натянула улыбку — через силу, через боль.

— Ой, а это кто у нас? — спросила одна из женщин — высокая блондинка в красном платье. — Кащей, ты нам не говорил, что у тебя такая красавица жена.

— Жена моя. Есения. — поправил Кащей.

Все выпили. Есения пригубила водки — горькой, противной. Она смотрела на этих людей — чужих, весёлых, которые не знали, что у неё сегодня разбили сердце дважды. Сначала Денис. Потом — он.

Она улыбнулась — широко, красиво. И никто не заметил, что у неё внутри всё разрывается на части.