«Бардовая капля» || Кащей

Из дневника Есении Волконской:

«Я не могла плакать. Потому что если бы я заплакала — значит, это правда. А я не хотела и не хочу, чтобы это было правдой.»

«Январь. Новогодние каникулы закончились.»

Почти всё время они были втроём. Своей семьёй. Есения, Кащей и Саша. Варили супы, смотрели телевизор, строили из конструктора замки, которые Саша тут же ломала.

Саша начала называть его папой.

«Обычный вечер. Есения сидела за пианино, разбирала ноты. Пальцы сами бегали по клавишам — что-то грустное, осеннее, хотя на дворе была зима. Саша подошла, встала рядом, положила подбородок на край крышки.

— Мам, а ты же любишь дядю Костю? — спросила девочка, смотря на маму большими серьёзными глазами.

Есения не перестала играть. Только повернула голову.

— Конечно, Саш. А что такое?

— Значит, я могу называть его папой? — Саша говорила важно, как взрослая. — Нам Диляра Равильевна сказала, что когда мама и папа любят друг друга, то у них рождается ребёнок. Я же родилась. Значит, он мой папа.

Есения улыбнулась. Погладила дочку по голове.

— Котик, конечно, можешь. Он рад будет.

— Правда?

— Правда. — Есения взяла дочку за подбородок, поцеловала в лоб. — Ты иди поиграй ещё. Я с делами закончу и распеваться будем.

Есения хотела воспитать в дочери певицу. Гены должны же играть своё. Сама Есения поёт красиво — слух есть, голос есть. У Кащея вон какой голос — низкий, бархатный, когда не орёт. Может, и у Саши получится.

Девочка убежала в зал, где мужчина сидел в кресле, читал газету — старую, вчерашнюю, но делать ему было нечего, вот и читал.

— Пап, а можно я завтра с Зимой и Турбо схожу на горку? — спросила Саша, забираясь к нему на колени.

Кащей замер. Газета опустилась.

— Чего ты сказала? — переспросил он тихо.

— Пап, — повторила Саша, уже увереннее. — Можно?

Он молчал несколько секунд. Потом отложил газету, подхватил девочку на руки, прижал к себе — сильно, но осторожно, будто боялся раздавить.

— Шур, — сказал он, и голос у него сел, стал каким-то непривычно тихим. — Тебе можно всё. Всё, что захочешь. Поняла?

— Всё-всё? — Саша обняла его за шею, повисла.

— Всё-всё, — он поцеловал её в макушку, — маленькая моя.

Есения смотрела из-за угла. У неё защипало в носу. Она отошла обратно к пианино, сделала вид, что ничего не видела.»

«Вечер пятницы.»

Кащей снова явился домой пьяный. Не в стельку — но шатался, дышал перегаром, глаза — мутные, тяжёлые.

— Кость, ну сколько можно? — Есения встретила его в коридоре, сложив руки на груди.

— А че такого? — он скинул ботинки, не глядя. Один улетел в стену. — С пацанами посидели, выпили. Дела решили. Ты чё, против?

— Я против того, чтобы ты каждый раз приходил как… как…

— Как кто? — он шагнул к ней, навис. — Договаривай.

Она отступила. Не испугалась — разозлилась.

— Как алкаш конченый. Я тебя просила же не пить. Неужели так сложно?

— Сложно, — он усмехнулся. Криво, некрасиво. — А ты не проси. Поняла? Не твоё дело.

— Не моё? — голос её зазвенел. — Я твоя жена, Кость. А ты…

— А чё я? — он хлопнул ладонью по стене, рядом с её головой. — Я пашу. Я бабло в дом тащу. Я за вас глотки рву. А ты мне тут мозги компостируешь?

Она хотела ответить. Что-то колкое, острое. Но замерла.

Обернулась.

В проходе, прижавшись к косяку, стояла Саша. В пижаме, босиком, с розовой лошадкой под мышкой. Глаза — круглые, мокрые. Губы дрожат.

— В комнату свою иди, быстро! — голос Есении сорвался на крик. Грубо, на эмоциях.

Саша вздрогнула, развернулась и убежала. Есения слышала, как хлопнула дверь её комнаты.

Она повернулась к Кащею. Тот стоял, смотрел в пол. Пьяное лицо стало каким-то… не то чтобы трезвым, но растерянным.

— Ты при детях орёшь, — сказал он тихо. — Не надо так.

— Я? — она ткнула пальцем ему в грудь. — Я ору? Это ты пьяный пришёл. Это ты…

— Ладно, — он поднял руку, перебил. — Хватит.

Он ушёл в спальню, не раздеваясь, рухнул на кровать. Через минуту Есения услышала, как он захрапел.

Она постояла в коридоре. Потом тихо, на цыпочках, прошла в комнату Саши.

Девочка сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Лошадка валялась на полу.

— Саш, — Есения села рядом, взяла её за плечи. — Всё хорошо. Прости. Давай собираться.

— Куда?

— К бабушке. Переночуем там.

Саша подняла на неё глаза. В них был страх.

— А папа?

— Папа поспит и успокоится, — Есения уже открывала шкаф, доставала вещи. — А мы завтра вернёмся.

Она одела Сашу. Себя — в джинсы, свитер, старую дублёнку. На цыпочках вышли из квартиры, тихо закрыли дверь.

На улице было холодно. Снег скрипел под ногами, луна светила ярко, но не грела. Саша шла, держась за мамину руку, и всё спрашивала:

— А он злиться будет, что бы ушли ?

— Не будет.

— А почему мы ушли?

— Потому что папе нужно подумать над поведением.

Саша замолчала.

Бабушка, конечно, проснулась от шума. Вышла в коридор в халате, с бигуди на голове, посмотрела на них — и ничего не сказала. Только вздохнула.

— Проходите, — сказала тихо. — Я вам постелю.

Она знала. Она всегда знала. И ждала этого дня.

Есения легла Рядом с Сашей. Долго не спала — смотрела в потолок, слушала, как тикают часы на стене. Потом Саша во сне прижалась к ней, обняла за шею, и Есения закрыла глаза.

«Суббота, вечер.»

Кащей явился. Трезвый. Хмурый. В кожаной куртке, с сигаретой в зубах.

Есения открыла дверь — и сразу увидела его лицо. Не злое. Уставшее.

— Есения, давай не дури, — сказал он, не здороваясь. — Возвращайся домой.

— А ты извиниться не хочешь? — она скрестила руки на груди, прислонилась к косяку. — А, у тебя же понятия важнее меня. От тебя духами женскими разило, — она смотрела на него в упор. — Бухой пришёл. Какой раз уже.

— Да об меня тёлка тёрлась всю ночь, — он поморщился, будто от зубной боли. — Не было ничего у меня с ней. Я тебе предложение сделал, так-то. А не ей.

Она молчала. Смотрела на него. Верила — и не верила одновременно.

Для него, для Кости, который когда-то менял баб как перчатки, после Есении, измена была запретом. Он сам бы не простил измену. И сам бы не изменил. Она это знала.

— Я хочу побыть одна, — сказала она тихо. — Уходи, пожалуйста.

— Сегодня в ДК дискотека, — он шагнул ближе. — Идём, развеемся. Потанцуем. Как раньше.

— Тёлок своих зови.

Он резко схватил её за запястье.

— Сука, — голос низкий, злой, но в нём — не злость даже, а отчаяние. — Ты чё мне на мозги капаешь? Ты, нахуй если не уверена во мне, иди подавай документы на развод. Я тебе до понедельника время даю, чтоб домой вернулась.

Он отпустил её руку, развернулся и ушёл. Хлопнул дверью так, что задребезжало стекло в кухонном шкафу.

Есения осталась стоять в коридоре. Смотрела на закрытую дверь. Дышала. В груди — пустота.

— Мам, это папа приходил? — Саша выглянула из-за стены. Глаза — испуганные, большие.

— Нет, Саш, — Есения взяла себя в руки, улыбнулась. Через силу. — Это сосед. За солью приходил.

Саша смотрела на неё долго. Потом кивнула и ушла обратно в комнату.

Есения прислонилась к стене и закрыла глаза.

Он больше не пришёл.

Дома было спокойно. Миши не было — Есения знала, что он ушёл на дискотеку. Но ночью он не вернулся.

Она не паниковала как в прошлый раз. Если бы случилось что-то плохое, ей бы сказали. Пацаны бы пришли. Кащей бы позвонил. А так — наверное, ушёл к другу ночевать. Чтобы не тревожить никого дома своим ночным возвратом. Знает ведь, что Есения будет ругаться.

Воскресенье. День тянулся медленно.
Есения сидела за пианино. Отыгрывала мелодии — одну за другой, чтобы отвлечься от мыслей, от реальности. Гаммы. Этюды. Потом что-то своё, грустное, без названия. Пальцы бегали по клавишам, а голова была пустой. Только стук клавиш и тишина внутри.

Саша сидела на ковре, рисовала. Сначала домик, потом ёлку, потом себя и маму за руку. Потом дорисовала папу — высокого, в чёрной куртке.

— Мам, а когда мы домой поедем? — спросила она, не отрываясь от рисунка.

— Скоро, маленькая, — ответила Есения, не переставая играть.

— А папа нас заберёт?

— Наверное.

— А он больше не будет кричать?

Есения не ответила. Только взяла аккорд. Грязный, резкий.

Краем уха она услышала, что бабушка с кем-то разговаривает по телефону. Голос у бабушки стал каким-то странным — тихим, испуганным. Потом она начала возиться на кухне — грела бульон, резала хлеб.

— Бабуль, кто звонил? — спросила Есения, выходя из комнаты.

— Есень, — бабушка не поворачивалась, стояла у плиты, мешала ложкой в кастрюле. — Звонили вот из больницы. Мишку  положили. Я сейчас ему бульон согрею и пойду схожу.

— В больницу? — Есения подошла ближе. — Зачем? Что случилось?

— Не сказали толком, — бабушка отложила ложку, вытерла руки о фартук. — Сказали — приезжайте. Вот и всё.

— Бабуль, там холод такой, — Есения взяла её за руку. — Давай я одна схожу.

— Нет, — бабушка покачала головой. — Ну как я не найду? Внук же. Я должна. А Сашеше нечего в больнице делать. Подхватит ещё чего-нибудь.

— Я попрошу соседку посидеть с ней, — Есения  кивнула. — Мы же всё равно не долго.

— Упрямая, — Бабушка  вздохнула. — В маму вот пошла.

Есения кивнула. В маму. Конечно. Такой эгоисткой, как мать, она становиться не собирается.

Она обула шлёпанцы, спустилась на этаж ниже, к соседям. Постучала.

Дверь открыл парень. Высокий, лохматый, в спортивках и майке. Лицо было таким знакомым — будто видела его где-то. Наверное, в подъезде пересекались. Хотя она никогда не знала, что он живёт в квартире Суворовых.

— Здрасьте, — сказал он, щурясь от света.

— А я к Диляре, — Есения переступила с ноги на ногу. — Она дома?

— А ты Кащеева же, — сказал он вдруг. Не спросил — утвердил.

— В смысле? — она нахмурилась.

— Жена Кащея, — он усмехнулся, но добро.

— А, да, — кивнула Есения. —

— Случилось что-то?

Она вдруг вспомнила. Он же сидел, играл в карты с Кащеем, когда тот забрал Сашу . Вова Адидас. Про которого все время говорил Марат.

— Там из больницы звонили, — сказала она быстро. — Сказали, что Миша у них. Дочку не хочу брать — поздно, да и вдруг заразится чем.

— Как в больнице? — он посуровел. — Я с тобой схожу.

— Да мы с бабушкой, — она отмахнулась. — Не нужно.

— Не бойся, — он усмехнулся, но в глазах — тревога. — Не скажет Кащей ничего.

— Я не боюсь, — сказала Есения. И сама не знала, правда это или нет.

— Вов, кто там? — послышался голос из кухни.

Вышла Диляра — Высокая, фигуристая, с добрым лицом. Увидела Есению, всплеснула руками.

— Ой, Есения! А случилось чего-то, Марат опять?

— Диляра, вы не могли бы с Сашей посидеть? Час, может, два. Нам в больницу надо. Мишу положили.

— Господи, — Диляра перекрестилась. — Конечно, посижу. Что случилось-то?

— Не знаю пока, — Есения уже разворачивалась. — Спасибо. Я быстро.

Пока Есения вместе с бабушкой собирались — бабушка закутывала банку с бульоном в полотенце, надевала вторую кофту, третью, платок, — в дверь снова позвонили.

— Да что ж это такое, — буркнула Есения, открывая дверь.

На пороге стоял Марат. Растрёпанный, запыхавшийся, в расстёгнутой куртке.

— Здрасьте, Есения Васильевна, — выдохнул он. — Ералаш дома?

— В больнице он, — она поправила платок. — Вот сейчас пойдём.

—Бля... А от вас позвонить можно? — Марат уже заходил, не дожидаясь приглашения. — Я пацанам скажу, чтоб шли. А то переживают.

— Зачем нам там пацаны? — Есения нахмурилась. — И так брат твой идёт.

— Вова?

— Да.

— Блин, — Марат помялся. — Есения Васильевна, можно, я всё-таки позвоню? А то потом вместе с Ералашем лягу в больницу.

— Дурак, что ли, так говорить? — она отступила от прохода. — Звони.

Марат проскочил в коридор, схватил трубку. Что-то быстро сказал, бросил, выскочил обратно.

Они шли вчетвером.

Холодно. Мороз бил по щекам, снег скрипел под ногами. Бабушка всё прижимала к себе банку с куриным бульоном — как Миша любит, с лапшой, с укропом. Марат поддерживал её под руку, чтобы не упала на льду.

Есения шла впереди. Шла и молилась. Шепотом, про себя, чтобы никто не слышал.

«Господи, сделай, чтобы с ним ничего не случилось. Господи, пожалуйста. Господи, я всё что угодно сделаю. Только пусть он будет жив. Только пусть это не серьёзно. Только пусть…»

Она не договорила. Не знала, что просить. Просто повторяла: «Господи, Господи, Господи».Возле больницы стояла небольшая толпа. Пацаны.  Турбо курил, нервно, затягиваясь глубоко. Зима стоял в стороне, разговаривал с кем-то. 

И Кащей.

Он стоял у крыльца, руки в карманах, смотрел на неё. Подошёл, молча положил руку на плечо. Сжал.

— Идём, — сказал тихо. — Спросим, где лежит.

Потом обернулся к бабушке:

— Полина Филипповна, не стойте на холоде. Проходите внутрь.

Девушка с женщиной пошли вперёд, ко входу. Кащей задержался на секунду, крикнул Турбо:

— Турбо, чё ты встал? Иди. У тебя там девчонка работает, пусть организует нам проход. Шевелись.

Турбо кивнул, нырнул в дверь.

Внутри пахло лекарствами, хлоркой и чем-то ещё — тяжелым, больничным, от чего Есению замутило. Белые стены, зелёные двери, тишина. Только каблуки цокают по линолеуму.

Турбо уже о чём-то говорил с медсестрой — молодой, русой, в белом халате.

— Надь, нам бы палату узнать, где лежит… — притих, видимо, даже фамилию не знал.

— Тилькин, — сказала бабушка и внучка одновременно.

Медсестра подняла голову. Посмотрела на них. Взгляд изменился — стал напряжённым.

— Тилькин? — переспросила. — Вам нужно за здание пройти.

— Там корпус что ли новый? — удивилась бабушка.

Все знали, что находится за больницей. Старый корпус. Закрытый. Раньше там была терапия, а теперь…

Красными буквами на серой стене было выведено: МОРГ.

Есения шла, дрожала. Не от холода. От страха. Такого липкого, холодного, что он пробирался под кожу, сжимал сердце, не давал дышать.

Она смотрела на эту дверь — обитую дерматином, с круглым окошком, — и не верила, что там, за ней, может быть Миша.

Бабушка всё не понимала. Шла с Маратом под руку, прижимала банку с бульоном, бормотала: «Ничего, ничего, сейчас супчиком его отпоим, он у нас крепкий, встанет быстро…»

Есения слышала её голос, как сквозь вату.

Кащей держал её за руку. Молча. Крепко. Ничего не говорил — просто держал. И этого было достаточно, чтобы не упасть.

— Есения Васильевна? — окликнул её мужчина в штатском, с удостоверением в руке.

— Да, а вы? — она подняла на него глаза. Не узнала.

— Старший оперуполномоченный - Ильдар Юнусович— он сунул корочку обратно во внутренний карман. — Нам нужно, чтобы Полина Филипповна прошла на опознание.

— Можно я сама? — вырвалось у Есении.

— Нет, — мужчина покачал головой. — Она опекун. Ей и положено.

— Это чё за правила такие пошли новые? — Кащей шагнул вперёд, навис над следователем. Голос — низкий, злой.

— Тебе может документ показать? — следователь не отступил.

— Давай показывай, — Кащей сделал шаг. Ещё один. — Я законы знаю. Нет такого, чтобы опекуна в морг тащить без понятых. Вы чё тут…

— Прекрати, — Есения сжала его руку. Сильно, до боли. — Пусть бабуля пойдёт. Только я с ней.

— Я с вами пойду, — Кащей посмотрел на неё. В глазах — не вопрос. Утверждение.

— Тебе уж точно нет, — следователь усмехнулся. — Ты никто ему.

— Да я не пойму, ты…

— Прекрати! — Есения повысила голос. — Там не Миша. Я уверена. Всё нормально. Подождите здесь.

Она сказала это — и сама не поверила. Но надо было сказать. Чтобы не рухнуть.

Следователь подошёл к бабушке.

— Полина Филипповна, меня Ильдар Юнусович зовут. Пойдёмте. Скажете — Миша там или нет.

— Что смотреть-то? — бабушка встала с лавки, поправила платок. Взяла банку. — Бульон возьму.

— Давайте я подержу, — сказал Марат, протягивая руку.

— Да не надо, — бабушка прижала банку к груди. — Он же там голодненький у меня. На морозе остынет суп-то.

У Есении сжалось сердце.

Бабушка прошла первой. Есения — за ней. Кащей остался снаружи — дверь перед ним закрыли. Он выругался сквозь зубы, но ломиться не стал. Только закурил прямо.

Внутри было холодно. Белый свет, металлический стол, простыня. И тишина — такая, что уши закладывает.

Бабушка подошла первой. Следователь откинул простыню.

— Мишенька? — голос бабушки дрогнул.

А потом она завизжала.

Так, как Есения никогда в жизни не слышала. Страшно. По-звериному. Заплакала, зарыдала, схватилась за сердце.

Есения не чувствовала ног. Не чувствовала рук. Она просто шла. Шла к этому столу. Шла, а в голове было пусто. Совсем пусто. Ни одной мысли.

Она подошла ближе.

Посмотрела на его лицо.

Разбитое. В дребезги. Синяки, ссадины, кровь — запёкшаяся, чёрная. Глаза закрыты. Губы — синие. Чужой. Совсем чужой. Не Миша. Не может быть Мишей.

— Миш, — прошептала она. — Миш, ты чего? Вставай.

Она потрясла его за плечо. Тело дёрнулось — и замерло.

— Ты меня слышишь? — голос её сорвался на крик. — Вставай, быстро! Это не смешно!

Она трясла его, била по щекам, хватала за грудь. Холодный. Мёртвый. Тяжёлый.

— Вставай, я сказала! Вставай! — она кричала, пока чьи-то руки не оторвали её от стола.

— Успокойтесь, — сказал следователь. — Успокойтесь, девушка.

— Не трогайте меня! — она вырывалась, билась. — Не трогайте! Миш! Ми-ша!

Её вывели в коридор.

Кащей стоял у стены, курил. Увидел её — бросил сигарету, подошёл, обнял. Прижал к себе так, что она не могла дышать. Не могла кричать. Не могла ничего.

Она уткнулась лицом ему в грудь и завыла.

Громко. Страшно.

Кащей молчал. Гладил её по голове. Прижимал к себе. И ничего не говорил.

Потому что не было слов.

Бабушку увели в сторону — кто-то из медсестёр, врач, следователь. Есения не видела. Она стояла, уткнувшись в куртку Кащея, и не могла остановиться.

Она вспомнила, как Миша сказал тогда, в коридоре: «Я никому не дам тебя обидеть. Никогда. Слышишь?»

Вспомнила, как он обнял её, когда она плакала после ухода Кащея. «Я всегда буду за тебя».

Вспомнила, как он держал Сашу на руках, кружил по комнате, а Саша визжала от восторга.

И как он улыбался. Его улыбку. Вечно виноватую, вечно мальчишескую.
Теперь этой улыбки нет.
Никогда не будет.