«Бардовая капля» || Кащей

Из дневника Есении Волконской:

«Я думала: может, это и есть счастье? Или я просто очень хорошо умею закрывать глаза?»

Уже неделя как Есения и Саша жили с Кащеем.

Неделя — а казалось, что всегда. Утром он отвозил Есению в школу, Сашу — в садик. В доме, который раньше пах только табаком и кожей, теперь пахло борщом, пирогами и детским шампунем.

На холодильнике появились детские рисунки. На кухонном столе — ваза с конфетами. В ванной — три полотенца вместо одного. Женское, мужское и маленькое, с зайчиком.

Кащей даже не ворчал. Только смотрел, щурился. Однажды утром Есения застала его на кухне — он варил кашу Саше. Стоял в одних спортивках, сонный, растрёпанный, помешивал ложкой в кастрюле.

— Ты чего? — спросила она, прислонившись к косяку.

— Шура просила, — буркнул он, не оборачиваясь. — Сказала, что я варить не умею. Пришлось доказывать.

— И как, умеешь?

— Рисовую сварил. С маслом. Как она любит.

Есения подошла, заглянула в кастрюлю. Каша и правда выглядела съедобно.

— Ты меня удивляешь, — сказала она.

— Я ещё много чем тебя удивлю, — он повернулся, обнял за талию, поцеловал в макушку. — Привыкай.

Вечер. Комната Саши.
Кащей сидел на краю кровати, держа в руках детскую книжку — «Мойдодыр», зачитанную до дыр. Саша лежала под одеялом, сжимая в кулачке розовую лошадку, и смотрела на него огромными глазами.

— А тут бабайки есть? — спросила она шёпотом, оглядывая тёмные углы комнаты.

— Шур, какие бабайки? — Кащей отложил книгу, наклонился к ней. Голос сделал низким, таинственным. — Я всех выгнал, чтобы тебя не пугали. Они как узнали, что ты придёшь — знаешь, что мне сказали?

— Что? — Саша приподнялась на локтях.

— Что такую красивую девочку пугать не хотят даже. Поэтому быстро ушли. А вот пока тебя тут не было, они всё время меня пугали.

— Тебя? — Саша округлила глаза. — Ты же большой!

— Большой, — он вздохнул. — А они коварные.

— И что ты делал?

— Ничего. Боялся, — он развёл руками. — А теперь ты здесь. Будешь меня защищать?

Саша подумала секунду. Потом выпростала маленькую ручку из-под одеяла и положила её на его огромную ладонь.

— Теперь мама тебя защищать будет, — сказала она серьёзно. — Мама всех защищает.

— Давай, Шур, — он погладил дочку по голове. — Спокойной ночи.

Но не всё было сказкой.

Кащей пропадал. Вечерами — то в качалке, то на встречах, то просто «по делам». Есения засыпала одна, просыпалась иногда от того, что он ворочается рядом, пахнет чужим табаком и водкой.

Пару раз он возвращался пьяным.

Первый раз — она молча помогла ему раздеться, уложила в постель, поставила на тумбочку стакан воды. Утром он ничего не помнил, а она не напоминала.

Второй раз — они поссорились.

— Ты где был? — спросила она, когда он, шатаясь, зашёл в прихожую.

— Не твоё дело, — буркнул он, пытаясь снять ботинки.

— Кость, два часа ночи, — она подошла ближе, взяла его за руку. — Саша спит. Я тебя жду. Где ты шатаешься?

— Я сказал — не твоё дело! — он вырвал руку, громко, грубо.

Она отступила на шаг. Посмотрела на него. Внутри поднималась злость — не страх, а именно злость. Усталость от того, что она снова ждёт. Что она снова вторая.

— Ты обещал, — сказала она тихо. — Ты сказал, что всё будет по-другому.

— А по-другому и есть, — он прислонился к стене, провёл рукой по лицу. — Я здесь. Я не в тюрьме. Я с тобой. Чего тебе ещё?

— Тебя, — сказала она. — Не пьяного. Не злого. А обычного .

Он посмотрел на неё. В глазах — что-то дрогнуло. Он шагнул к ней, обнял, уткнулся лицом в её волосы.

— Бывают дела, с которыми без бутылки не разобраться.

— Знаю, — она обняла его в ответ. — Иди спать.

«Суббота. Рынок.»

За окном — мороз, солнце, снег искрится. Есения с Сашей шли по рядам, держась за руки. Кащей шагал сзади, засунув руки в карманы кожаной куртки, и лениво оглядывался по сторонам, покуривая.

Всюду продавали ёлочные игрушки — стеклянные, хрупкие, разноцветные. Шары, сосульки, шишки, домики, зверюшки. Саша тянула маму то к одним, то к другим.

Они купили целую коробку игрушек — шары красные и золотые, блестящую мишуру, гирлянду с лампочками, звезду на верхушку.

Они уже собирались уходить, когда Кащей остановился.

— Есения, стой, — он взял её за локоть, развернул к прилавку с шубами. — Иди-ка сюда, померь.

— Кость, это лишняя трата, — она попыталась вырвать руку. — Мне есть в чем ходить.

— Молодой, — Кащей щёлкнул пальцами продавцу — низкорослому мужчине с акцентом, который тут же подбежал. — Организуй даме самую лучшую шубу.

— Сию минуту, уважаемый! — продавец засуетился, снимая с вешалки белую, пушистую, длинную шубу. — Вот, смотрите, чистый песец, лёгкая, тёплая, как пух!

Есения скинула пальто, надела шубу. Продавец помог запахнуться, поправил воротник.

— Вай, мама дарагая! — всплеснул он руками. — Как хароша! Прямо на вас шили! Настоящая королева!

Есения повернулась к зеркалу.

Из отражения на неё смотрела другая женщина. Дорогая. Счастливая. Белый мех оттенял её чёрные волосы, делал лицо светлее, глаза — ярче.

— Шур, — Кащей наклонился к дочке. — Берём маме такую?

— Да! — Саша захлопала в ладоши, запрыгала на месте. — Мама, ты как Снегурочка!

— Цена, конечно, не маленькая, — продавец замялся, назвал сумму.

Есения поперхнулась. Это были её полгода зарплаты.

Кащей даже бровью не повёл. Достал из внутреннего кармана куртки толстую пачку денег, отсчитал, сунул продавцу.

— Есения, нравится? — спросил он, не оборачиваясь. — Или ещё померить хочешь?

— Нравится, — выдохнула она.

— Тогда пошли, — он взял Сашу на руки.

Снег скрипел под ногами, солнце слепило глаза. Есения шла, не чуя под собой ног. В новой белой шубе. С мужем и дочкой. Навстречу Новому году.

«Откуда у него столько денег?» — мелькнуло в голове. Но она отогнала эту мысль. Потом. Потом подумает. Сейчас — не хочется.

«Ночь. Спальня.»

Есения лежала на его груди, слушала, как бьётся сердце — ровно, сильно. За окном — тишина, снег, редкие фонари. В доме — тепло, уют, пахнет хвоей от ёлки, которую днём притащили пацаны.

— Кость, — спросила она тихо, — а откуда столько денег?

Он курил, выпуская дым в потолок. Не ответил сразу.

— Так интересно? — голос — ленивый, расслабленный. Но в нём скользнула настороженность.

— Хотелось бы знать, — она приподнялась на локте, посмотрела на него. — Откуда столько бюджета на такие вещи. Подарки, шуба просто так. Я понимаю, ты не на зарплате учителя сидишь, но...

— Казино своё, — он выпустил дым, стряхнул пепел в пепельницу на тумбочке. — Вместе с Мамаем открыли. Доля капает нормальная. Хватит и на шубы, и на игрушки, и на всё, что Шуре с тобой захочется.

— Мамай? — она удивилась. — А он в Казани до сих пор?

— Конечно в Казани, — он усмехнулся. — Куда он денется? В другом городе он никто.

Он говорил об этом буднично, как о погоде. Казино. Мамай. Доля. Слова, которые должны были её пугать.

— На Новый год с его семьёй будем праздновать, — он стряхнул ещё один пепел. — И с ещё одними.

— С какими ещё одними? — она нахмурилась.

— С нашими. Лебедь с женой приедет, ещё пара человек.

— Кость, — она села, поджала ноги, посмотрела на него серьёзно. — Новый год — семейный праздник. Я думала, отметим с бабулей, с Мишей, семьёй нашей. По-домашнему.

— Есень, — он затушил сигарету, повернулся к ней. — Я с твоей бабушкой два года жил. Каждый год она ложилась спать в десять вечера. Плевать она на куранты хотела. А скорлупа празднуют в качалке у нас. Миша твой уже денег скинул на стол, так что не парься. Все свои будут. Никто чужой.

— Я не знаю... — она отвела глаза. — Не хочу я где-то. Хочу дома.

— Людям уже пообещал, — голос его стал твёрже. — Они ждут. Некрасиво будет, если не придём. Ты же понимаешь, я не могу подставить людей. Для них это тоже праздник. Они на меня рассчитывают.

— Почему ты снова не спросил у меня, хочу ли я этого? — она посмотрела ему прямо в глаза. — Почему ты всегда решаешь за нас двоих?

Он промолчал. Прикрыл глаза, делая вид, что спит. Как обычно.

Есения вздохнула, легла на спину, уставилась в потолок.

«Потому что он так привык, — подумала она. — Потому что он всегда решает сам. И я либо принимаю, либо... либо что? Ухожу? А куда мне идти?»

Она повернулась к нему, положила руку на его грудь.

— Кость, ты не спишь?

— Уже нет, — сказал он, не открывая глаз.

— Я согласна. Но в следующий раз — спрашивай меня. Хорошо?

Он открыл глаза. Посмотрел на неё. Кивнул.

— Хорошо, царевна.

Поцеловал в лоб.

Она знала, что он не спросит. Но сейчас ей хотелось в это верить.

«31 декабря 1988 года. Загородный дом Мамая.»

Машина ехала по заснеженной дороге. За окном — лес, белый, пушистый, в инее. Снег скрипел под колёсами, ёлки стояли как свечки.

Саша сидела на заднем сиденье, прижавшись носом к стеклу.

— Мам, а там Дед Мороз живёт? — спросила она, показывая на лес.

— Нет, маленькая, — улыбнулась Есения. — Дед Мороз в Великом Устюге живёт. А здесь — просто лес.

Дом встретил их огнями — гирлянды на крыльце, ёлка во дворе, выше крыши. Возле калитки стоял Мамай — пухловатый, в дорогом пальто, с улыбкой до ушей.

— Есения, дорогая, — он раскрыл руки. — Рад тебя видеть!

Она нырнула в объятия — по-дружески, тепло. Кащей замер на секунду, потом взял её за руку, притянул к себе.

— Ладно, обниматься, — сказал он сухо. — Пойдём в дом.

В доме было шумно, нарядно, пахло хвоей и мандаринами. Стол ломился от закусок — икра, мясо, салаты, шампанское, коньяк. Детей накормили первыми, они убежали играть.

За столом собрались свои: Мамай с женой, Лебедь с женой и сыном, ещё несколько человек. Говорили о простом, ни слова о делах. Есения слушала вполуха, кивала, улыбалась.

Она была в тёмно-синем платье с открытой спиной, с красными губами, с идеальной укладкой. И чувствовала себя чужой.

Куранты. Все встали, чокнулись, закричали «Ура!».

Кащей не сказал тоста. Только подошёл к ней, взял за руку.

— Выйдем, — шепнул.

На улице было морозно. Звёзды горели ярко. Снег скрипел под ногами.

— Ты чего? — спросила она, ёжась.

Он полез в карман. Достал коробочку. Красную, бархатную.

Сердце Есении пропустило удар.

Он открыл коробочку. Там лежали серьги — золотые, с бардовыми камнями.

— Нравятся? — спросил он.

— Кость, красивые, — она выдохнула,рассматривая их.

Разочарование? Нет. Но что-то кольнуло.

— Есения, — он взял её за руку. — Выходи за меня замуж. Я серьёзно.

Она подняла на него глаза. А он достал из другого кармана кольцо. Тоненькое, золотое, с таким же бардовым камнем.

— Ну что? — спросил он. — Пойдёшь?

Она смотрела на него. На кольцо. На серьги. На снег, который падал на его волосы.

Мужчина надел кольцо на её палец. Она надела серьги. Он поцеловал её — долго, крепко, не стесняясь никого.