«Бардовая капля» || Кащей

Из дневника Есении Волконской:

«В этом мире нет никого, кому можно верить. Даже тем, кто называет тебя «своей».»

Она возвращалась из Самары поздно вечером.

Поезд пришёл по расписанию — ровно в двадцать два. Есения вышла на перрон, поправила платок, вдохнула морозный воздух. Два дня в Самаре — два дня свободы и одновременно тоски.

Наконец-то нашёлся покупатель на квартиру. Та самая, где она выросла, где умерли родители, где она родила Сашу. Есения не плакала, когда подписывала документы. Решила, что выплачет потом. Когда одна. В темноте.

Она остановилась у подруги с консерватории — Ленки, высокой блондинки с вечно растрёпанными волосами и громким смехом. Ленка работала в театре, аккомпанировала солистам, жила в коммуналке на окраине, но была счастлива — по-своему, по-молодому, беззаботно.

Конечно, Есении было грустно без мужа, без дочки. Но одновременно — так легко. Так свободно.

Они гуляли по набережной старой компанией. Пятеро парней и шестеро девчонок — все из консерватории, все знакомые по студенческим годам. Ходили одной толпой, как раньше, пели песни под струны гитары — кто-то брал аккорды, кто-то подпевал, кто-то просто слушал. Смеялись, шутили, вспоминали, как сдавали экзамены, как прятались от строгой заведующей кафедрой, как пили дешёвое вино  и думали, что жизнь — это бесконечное счастье.

Есения улыбалась. Даже смеялась по-настоящему — один раз, когда Ленка рассказала, как опоздала на экзамен и зашла в класс в домашних тапках.

Но моментами она чувствовала себя не в своей тарелке.

Будто не её это люди. Будто она смотрит на них через стекло — видит, слышит, но не касается. Они перестали ей звонить. Писать. Интересоваться.

И это было слишком обидно.

Она не сказала им, что продаёт квартиру.  Просто пила чай с печеньем, улыбалась и кивала.

Поезд Казань — Самара.

Она ехала в плацкарте, в угловом месте, сжимая в сумке конверт с деньгами. Толстая пачка — всё, что осталось от  квартиры. Всё, что она смогла выручить.

Денег было много. Очень много. Хватило бы на Сашино будущее.

Она не знала, что кто-то уже знал.
Кто-то следил.
Кто-то ждал.

Казань. Вокзал. Десять вечера.

На улице было темно, холодно, ветрено. Снег падал крупными хлопьями, залеплял глаза, таял на щеках. Есения вышла из здания вокзала, поправила платок, сунула руки в карманы шубы. Конверт был в сумке — она прижимала её к себе, как ребёнка.

Её никто не встречал.

Она до последнего молчала, когда приезжает. Не хотела, чтобы Костя напрягался — или кого-то из пацанов посылал. Что ей стоит сесть в  такси? У вокзала их — навалом. Стоят рядами, ждут пассажиров.

Она уже подходила к стоянке, когда из-за припаркованного автобуса вышли трое.

Она не сразу их заметила — смотрела под ноги, чтобы не поскользнуться на льду. А когда подняла голову — они уже были рядом. Прямо перед ней. Три тени в спортивных костюмах, с опущенными капюшонами.

— Деньги давай, — сказал тот, что стоял в центре. Коротко стриженный, с широкими плечами, с басистым голосом, который, казалось, вибрировал в грудной клетке.

— Какие деньги? — Есения отступила на шаг, прижала сумку к груди. Сердце заколотилось где-то в горле. — У меня нет денег.

— Не пизди, — второй, повыше, с редкой бородёнкой, шагнул ближе. — Мы знаем, что ты квартиру продала. Все бабки при тебе. Давай сюда, не ломайся.

— Откуда вы знаете? — прошептала она. — Я никому не говорила... — Никому чужому, но, когда сидела в качалке, рассказала Зиме, что купила билеты, чтоб продать квартиру. Только помимо него в качалке были ещё парни.

— Не твоё дело, — третий, самый молодой, с наглой улыбкой, обошёл её сзади, отрезая путь к отступлению. — Давай сумку. По-хорошему давай. Не хотим тебя пачкать.

— По-хорошему? — Есения смотрела на них. Внутри поднимался страх — липкий, холодный, парализующий. Но она не могла отдать деньги. Не могла.  — По-хорошему — это когда вы уходите. Я сейчас закричу. Тут люди кругом.

— Кричи, — усмехнулся басистый. — Кто к бабе с тремя мужиками полезет? Да и мусора у нас свои. Так что давай, не вынуждай.

— Я сказала — нет! — Есения попыталась обойти их, но бородатый схватил её за руку. Резко, больно, выворачивая локоть.

— Дура, — сказал он спокойно. — По-хорошему же предлагали.

Она ударила его сумкой.

Несильно, по-бабьи, но со всей злости, которая накопилась за последние месяцы. Сумка попала ему в плечо, конверт звякнул внутри.

— Ах ты сука, — бородатый дёрнул её за руку, разворачивая. Она упала на колени, в снег, больно ударившись о лёд.

— Не трогайте меня! — закричала она. — Помогите!

Только они были за зданием вокзала, где глухо.

Они начали бить.

Кулаками. По спине, по рёбрам, по лицу. Есения закрыла голову руками, свернулась калачиком, как учили когда-то на женских курсах. Но это не спасало. Боль была везде — в руках, в груди, в голове.

— Сумку давай! — крикнул басистый, вырывая у неё из рук свою ношу.

Он вырвал сумку одним рывком, разорвав лямку. Есения упала лицом в снег, обдирая кожу.

— Бегим, — сказал молодой, оглядываясь.

— А она? — спросил бородатый, кивая на Есению.

— Да похрен, сама встанет.

Они исчезли так же быстро, как появились. Растворились в темноте, будто их и не было.

Есения лежала в снегу, не двигалась. Дышала через раз. В лёгких что-то хрипело, свистело, болело. Во рту — привкус крови. Губа разбита, бровь рассечена, на скуле наливается синяк.

Она кое-как перебралась со снега на скамейку. Села, схватившись за спинку обеими руками, чтобы не упасть. Закашлялась — глубоко, надрывно. Сплюнула кровь на белый снег. Красные пятна расползались, таяли. Кровь пошла из носа.

— Есения? — раздался грубый, серьёзный голос спереди.

Она медленно подняла голову. Перед ней стоял Вова Адидас. В чёрной дублёнке,  с сигаретой в зубах. Смотрел на неё — и в глазах его был не холод, а что-то другое. Тревога? Злость?

— Ты че? — он нагнулся, заглянул в лицо. — Че случилось? Тебя Кащей так?

Она помотала отрицательно головой. Не могла поднять взгляд — чувствовала себя настолько униженной, беззащитной, жалкой, что хотелось просто провалиться сквозь землю. Или расплакаться.

— А кто? — Вова сел рядом с ней, и скамейка скрипнула под его весом. — Ты чего молчишь?

— Я не знаю, — прохрипела она, снова закашлявшись. — Крыса у вас, видимо, появилась.

— В смысле — крыса?

— Кто-то знал, что я в Самару еду. Кто-то знал, что деньги привезу. — Она подняла на него глаза. — Я никому не говорила, Вова. Кроме ваших.

Вова молчал несколько секунд. Жевал желваки. Потом кивнул — себе, своей мысли.

— Так, — сказал он, поднимаясь. — Идём. Щас я звякну даме одной, она медсестра, посмотрит тебя.

— Да нормально всё, — Есения отмахнулась. — Просто полежать надо.

— Ты как Кащей, — усмехнулся он. — Все вам «не надо». «Сам справлюсь». «Нормально всё». А сами потом кровью харкаете.

Он нагнулся, подхватил её на руки — осторожно, будто она была хрупкой, стеклянной. Есения не сопротивлялась. Не было сил. Она обхватила его за шею, закрыла глаза и позволила себя нести.

___
Они поднялись по ступенькам. Вова постучал — три коротких, два длинных, свой.

— Кто? — послышался детский голос из-за двери. Сашин.

— Саш, это Вова, — сказал он негромко. — Папа дома?

После вопроса повисла тишина. А через пару секунд Есения услышала, как Саша закричала на весь дом:

— Пап! Пап, иди открой, это Вова пришёл! Пап!

Кащей вышел в коридор, ругаясь на ходу:

— Шур, сколько раз говорить — не подходи к двери, когда стучат! Мало ли кто там...

Он глянул в глазок. Увидел лицо Вовы. Открыл.

И замер.

Вова стоял на пороге, держа на руках его жену. Всю в синяках, с разбитой губой, с запёкшейся кровью на скуле. Бледную, как смерть.

— Есень... — выдохнул Кащей. Голос сел, пропал. Слова кончились. — Это кто тебя? Ты вообще как?

Он взял её из рук Вовы, прижал к себе. Она не открывала глаза. Только дышала — тяжело, хрипло.

— Кто, Вова? — спросил Кащей, не оборачиваясь.

— Не знаю, — Вова зашёл, закрыл за собой дверь. — с батей бабушки встречал на вокзале, покурит отошёл, а там она сидит уже разукращеная.

— Я закопаю, — сказал Кащей тихо, страшно. — Я закопаю эту мразь.

Он отнёс Есению в спальню, положил на кровать — прямо в пальто, в котором она приехала. Не стал раздевать, чтобы не дёргать лишний раз.

Саша стояла в дверях, сжимая в руках розовую лошадку, и смотрела на мать большими, испуганными глазами.

— Пап, что с мамой? — голосок дрожал. — Мам, ты чего?..

Она накрутила себя так, что расплакалась — громко, навзрыд, по-детски отчаянно. Вова подхватил её на руки, прижал к себе.

— Жива, Шур, жива, — сказал он, унося её в детскую. — Всё будет хорошо. Мама просто устала. Спит.

Кащей сел на край кровати. Снял с Есении пальто — осторожно, чтобы не задеть больные места. Шубу — белую, ту самую — в крови, в снегу, в грязи. Сапоги. Платок.

— Они все деньги забрали, Кость. Все до копейки.

— Есения, успокойся, моя хорошая, — он погладил её по голове, по щеке, по руке. — Найдём, кто слил. Каждый блять ответит за то, что тронули тебя. Я слово пацана даю.

Она попыталась встать.

— Я помыться хочу.

— Ты полуживая, — он мягко, но настойчиво уложил её обратно. — Какой мыться? Лежи. Щас обработаем тебе всё, перевяжем.

Он поднялся, нашёл аптечку в ванной — старую, потрёпанную, с полупустыми пузырьками. Вернулся, сел рядом. Открыл перекись, намочил ватку.

Коснулся сначала её губы — разбитой, припухшей. Есения шикнула, дёрнулась.

— Тише, — он дул на ранку, чтобы не так щипало. — Терпи, Есень. Ты умница у меня.

Потом — брови. Рассечена, кровь запеклась, надо промыть, обработать. Есения сжимала простыню, губы, терпела.

— Мне больно, Кость, — прошептала она.

— Знаю, родная, — он поцеловал её в лоб, в щёку, в здоровую скулу. — Знаю. Но надо. Чтобы заживало быстрее, твои слова так-то.

Всё тело было в ссадинах, синяках, которые уже начинали синеть. Руки, плечи, рёбра. Кащей обрабатывал каждую ранку, дул, гладил, шептал что-то ласковое — не свои слова, не бандитские, а те, которые он никогда никому не говорил.

Она кое-как уснула — выпила несколько таблеток обезболивающего, которые он сунул ей в рот, запила водой. В больницу категорически отказалась.

— Лягу — и всё, — сказала она перед сном. — Не хочу в больницу.

«Кухня. Ночь.»

Кащей сидел за столом, наливал водку в рюмки. Вова — напротив. Оба молчали.

— Кто это сделал — решим завтра, — сказал Кащей, поднимая рюмку. — Ты же за другим пришёл.

Вова кивнул, выпил. Не поморщился.

Они выпили ещё. Молча. Оба думали об одном: кто-то из своих продал женщину за деньги. Кто-то, кто сидел с ними за одним столом, пил из одной бутылки, называл Кащея «автором». И теперь этот кто-то должен ответить.

«Детская.»

Кащей зашёл к дочке перед сном. Она не спала — сидела на кровати, обняв колени, сжимая в руках лошадку.

— Шур, чего не спишь? — он сел на край кровати.

— Можно, я сегодня с вами буду? — Саша подняла на него глаза — красные, заплаканные. — Я хочу с мамой.

— Тебе всё можно, — он выдохнул, взял её на руки. — Забыла что ли?

Он отнёс её в спальню, положил между собой и Есенией. Саша сразу прижалась к маме, обняла за руку, уткнулась носом в плечо.

— Мам, ты спишь? — прошептала она.

Есения не ответила. Она спала — глубоко, тяжело, без снов.

— Шур, дай маме отдохнуть, — Кащей погладил дочку по голове. — Она устала.

— Я буду тихо, — Саша закрыла глаза, прижимаясь к матери.

Кащей лежал на краю кровати, смотрел в потолок и не спал. Думал о том, кто мог продать. О том, как найдёт — и что сделает. О том, что Есения слабеет на глазах, а он ничего не может сделать. Только убивать тех, кто делает ей больно. Но разве это лечит? Разве это возвращает её?

«Около обеда.»

Есения вышла в коридор, держась за стену. Выходной — все дома. С кухни пахло яичницей, слышались голоса из телевизора и Сашин — она что-то увлечённо рассказывала отцу, прихлёбывая чай из кружки.

— О, мамочка, садись кушать! — Саша заметила её первой, заулыбалась.

Есения выглядела не очень. Тёмные мешки под глазами, разбитая губа, на скуле — фиолетовый синяк, который даже тональный крем не скрыл. Волосы собраны в небрежный хвост, на руках — багровые следы от чужих пальцев.

Она улыбнулась дочке — через силу, через боль — и пошла к столу.

Сделала два шага.

Три.

В глазах потемнело. Комната поплыла, закружилась, стены наклонились. Она попыталась схватиться за спинку стула — но не удержалась. Рука соскользнула, ноги подкосились.

— Есения! — Кащей вскочил из-за стола, но не успел.

Она упала.

Прямо на пол. Тихо. Без крика. Без стона. Как подкошенная.

— Мама! — закричала Саша.

Кащей подхватил её, приподнял голову. Похлопал по щекам.

— Есения! — позвал он. Громко, требовательно. — Открой глаза!

Она не слышала. Или не могла ответить.

— Папа, мама умрёт? — Саша стояла в дверях, дрожала, сжимала в руках кружку.

— Не умрёт, — сказал Кащей, поднимая жену на руки. — Шур, одевайся.Быстро.