«Бардовая капля» || Кащей

Из дневника Есении Волконской:

«Я поняла одно. Я не хочу умирать. Я боюсь смерти.»

— Пап, мама проснулась, — послышался голос.

Есения узнала его сразу — Сашин, тоненький, испуганный. Но видела всё размыто, будто сквозь мутное стекло. Зрение вернулось постепенно — сначала пятна, потом силуэты, потом чёткие линии.

Она лежала на больничной койке. Рядом, на стуле, сидела Наташа — её подруга. Белый халат, шапочка, на груди — бейджик «медсестра».

У стены стоял Кащей. Хмурый, напряжённый, с руками в карманах.

— Выйдите на пару минут, — сказала Наташа, поправляя повязку на руке Есении. — Я ещё раз осмотрю её.

— Так осматривали же её уже, — рявкнул Кащей.

— Ещё раз.

— Идите, — Есения отпустила Сашину руку, погладила дочку по голове. — Маленькая, иди с папой. Я скоро.

Кащей хотел возразить — желваки заходили ходуном, — но Саша дёрнула его за воротник: «Пап, пойдём, маме надо полежать». Он вздохнул, кивнул и вышел, закрыв за собой дверь.

Наташа села на стул рядом с койкой. Посмотрела на Есению долгим, тяжёлым взглядом.

— Есения...

— Да я переутомилась просто, — перебила её Есения, отводя глаза. — Навалилось всё.

— У тебя откуда побоев столько? — Наташа кивнула на синяки на её руках, на разбитую губу, на ссадину на скуле. — Это он тебя? — голос её стал жёстче. — Давай я сейчас в милицию позвоню.

— На меня напали вчера, — сказала Есения тихо. — Ограбили.

— Господи... — Наташа прикрыла рот рукой.

Повисла тишина. Наташа что-то писала в карте, хмурилась, перелистывала страницы. Потом подняла глаза на Есению.

— Беременна? — прошептала она.

Есения замерла.

Беременность. Точно не вовремя. Сейчас, когда всё рушится, когда она сама рушится, когда внутри уже растёт смерть — а тут новая жизнь? Ирония. Или насмешка.

— Есения, я тебе сейчас точно не скажу, — Наташа отложила ручку. — Но беременности точно нет. Нужно остаться, сдать анализы.

— Не, — Есения начала подниматься с кровати, откидывая одеяло. — У меня дел много. Да и нормально со мной всё.

— Иначе я мужу твоему скажу, — сказала Наташа спокойно, но твёрдо.

— Наташ, не лезь.

— Ты что, как девочка маленькая? — Наташа встала, уперев руки в боки. — Ты понимаешь, что со здоровьем не шутят? Ты в обморок упала при ребёнке. Ты бледная как смерть. И ты говоришь «нормально»?

Есения тяжело вздохнула. Посмотрела на подругу — и сдалась.

— Завтра приду, — сказала она. Когда Саша в садике будет, а Кащей с пацанами.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Наташа кивнула, помогла ей встать, поправила халат.

В коридоре её встретили.

Кащей сразу накинул на неё пальто. Поставил перед ней сапоги, придержал за локоть, когда она наклонялась.

— В общем, просто переутомление, — сказала Наташа, выходя следом. — Побольше на свежем воздухе бывайте и отдыхайте больше.

— Спасибо, — кивнул Кащей, взял Есению за руку, а дочку — за вторую.

В машине Есения села сзади, рядом с Сашей. Девочка прижалась к ней, обняла за шею, уткнулась носом в плечо.

— Мам, ты больше не будешь падать? — спросила она шёпотом.

— Не буду, малыш, — Есения поцеловала её в макушку. — Прости.

Утром все разошлись.

Кащей уехал с пацанами — Вова заехал за ним на своей «Волге», они о чём-то говорили на повышенных тонах, хлопали дверцами. Сашу Есения отвела в садик — девочка не хотела идти, цеплялась за юбку, но Есения пообещала забрать пораньше, и Саша сдалась.

Теперь она была без работы. Целый день — свободный. И она пошла в больницу третий день подряд.

Сегодня была не смена Наташи, но та предупредила сменщицу — высокую рыжую женщину с усталыми глазами. Та молча провела Есению к врачу, даже не спросив, зачем.

Кабинет был на третьем этаже, в конце коридора. Дверь с табличкой «Онколог». Есения постучала, вошла.

Опытный мужчина, пожилой, в очках с толстыми линзами, с добрым, но уставшим лицом.

— Садитесь, — он кивнул на стул. — Есения?

— Да.

Он смотрел анализы, перелистывал бумаги, хмурился. Есения сидела, сжимала в руках сумочку, считала удары сердца.

— Есения, а у вас родственники болели чем-то серьезным? — спросил он, не поднимая головы.

— Нет, вроде... — она замялась. — Мама болела чем-то, только не знаю чем. Она не говорила. А сейчас уже не спросишь.

— Кровь из носа часто бывает?

— Сейчас не было месяц, — она подумала. — А так — да. Бывает.

Он отложил бумаги, снял очки, посмотрел на неё в упор.

— Я сейчас точно не уверен, — сказал он медленно, будто подбирая слова. — Нужно ещё обследование. Но предварительно... у вас лейкемия.

— Не поняла, — Есения заморгала.

— Рак крови, — сказал он. — На обычном языке.

Лицо её стало серьёзнее, чем было. Ком застрял в горле, руки затряслись — она спрятала их под стол, сжала в кулаки.

— И что делать? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Лечиться, — врач вздохнул. — Если просто так оставить — вам остался год. Полтора максимум. Мы можем вас положить в больницу, нужна операция.

Она опустилась на спинку стула. Тяжело выдохнула. Закрыла глаза.

— Спасибо, — сказала она, поднимаясь. — Я подумаю.

— Есения, не тяните, — врач встал следом. — Время работает против вас.

— Я знаю, — кивнула она. И вышла.

Она шла по тропинке за садиком. Медленно, снег падал хлопьями на её макушку, с которой сполз платок — она не заметила. Смотрела будто в никуда.

Что теперь делать? Как сказать Кащею? Говорить ли вообще?

Или не говорить? Молчать. Улыбаться. Жить как живётся. А когда начнёт угасать — уйти.

Она села на лавочку, которая попалась ей по пути. Достала сигарету, закурила. Снег падал на волосы, на плечи, на руки. И слёзы начали скатываться по щекам — медленно, по одной.

Она не хотела умирать. Она хотела жить. Ради себя, ради него, ради Саши.

И вот именно сейчас, в эту минуту, в голове пролетели все самые счастливые моменты. А за ними — не очень.

Она вспоминала, как он впервые поцеловал её — на качелях во дворе, летом 83-го. Как обнимал, когда она плакала. Как говорил красивые слова — «моя хорошая», «царевна», «любовь моя».

А потом — как бил. Не сильно, не больно, но бил. А потом — как защищал. От кого угодно. От чужих, от своих, от неё самой.

Как отстоял честь Миши — нашёл тех, кто его убил, и наказал. Как вчера привёл предателя к её окнам.

«Вчера.»

Есения стояла у плиты, мешала суп в кастрюле. За окном темнело, на кухне горел жёлтый свет, пахло луком и морковкой. Саша рисовала за столом.

В дверь позвонили.

— Выгляни в окно, — сказал Турбо, когда она открыла. Голос суровый, злой. Он не вошёл — стоял на пороге, переминался с ноги на ногу.

— Что там? — Есения нахмурилась.

— Выгляни, — строже повторил он.

Она выбежала на балкон.

Внизу, у подъезда, стоял Кащей. Рядом с ним, на коленях, — парень. Молодой, лет девятнадцати, в спортивном костюме, весь избитый — лицо в крови, губа разбита, под глазом — синяк. Он едва держался на коленях, шатался, но не падал — боялся.

Есения узнала его. Он приходил на тренировки, когда она командовала пацанами. Смотрел на неё тогда как-то странно — исподлобья, недобро. Она не придала значения — мало ли, молодой ещё, глупый.

— Ну, быстрее! — крикнул Кащей, и голос его был таким, что у Есении по спине побежали мурашки.

— Простите меня, — промычал парень, не поднимая головы.

— Громче! — рявкнул Кащей.

— Прекрати, Кащей! — крикнула Есения с балкона.

Кащей поднял голову, посмотрел на неё — и в его взгляде было что-то, чего она не могла прочитать. Злость? Гордость? Желание показать, что он — мужчина, что он — авторитет, что он — защитник?

— Простите меня, Есения! — закричал парень, и голос его сорвался на фальцет. — Я конченая мразь и тварь!

— Пацаны не извиняются, — Кащей наклонился к его лицу, похлопал ладонью по щеке — не сильно, почти ласково. Улыбался своей ухмылкой — кривой, страшной. — Ты не пацан. Ты крыса. Пшёл отсюда.

Парень попытался встать, упал, поднялся снова и побежал — шатаясь, хромая, держась за разбитое лицо. Турбо, который уже спустился вниз, харкнул ему вслед — куда попал, Есения не увидела. Голова закружилась, и она быстрее зашла в квартиру.

Кащей зашёл следом, скинул ботинки, повесил куртку.

— Ты что устроил? — Есения впилась в его грудь кулаками. — Ты зачем его привёл?

— Потому что из-за этой мрази моя жена пострадала, — он взял её за запястья, не давая бить. Голос спокойный, жёсткий. — Бабу Кащея только я могу ударить.

Она смотрела на него со злобой. А он достал из кармана конверт — толстый, коричневый, с деньгами. Кинул на полку в прихожей.

— Все до копейки вернул, — сказал он. — И свои добавил.

Есения взяла его руку. Костяшки были разбиты в кровь — видно, не только парня бил. Она прижала его ладонь к своей щеке, закрыла глаза.

— Не надо было, — прошептала она.

— Надо было, — ответил он.

«Настоящее время.»

Есения сидела на лавочке, плакала. Снег падал, таял на щеках, смешивался со слезами. Она вытерла лицо рукавом — и вовремя. Из-за угла вышли двое.

Марат и Андрей. Бывшие ученики. В спортивных костюмах, в шапках-ушанках, раскрасневшиеся от мороза.

— О, Есения Васильевна, — улыбнулся Марат. — А вы чего тут?

— Да вот, на перекур села, — она спрятала сигарету за спину, хотя они уже видели. — А вы чего шляетесь? Темно уже.

— Кащей общий сбор объявил, — сказал Марат. — Война, все дела.

— Какая ещё война? — Есения нахмурилась.

Андрей толкнул друга локтем: «Ты чего мелешь?» — и повернулся к ней: — Да он шутит. Мы пойдём, время жмёт.

— Какая война? — крикнула она им вслед.

Они промолчали. Убежали. Только снег из-под ног.

Она выкинула окурок в урну, поправила платок и пошла в садик — к Саше. Мысли теперь были заняты другим.

В садике было тихо — дети уже расходились по домам. Есения подошла к двери группы, постучала.

Воспитательница — Диляра, добрая женщина с вечно усталыми глазами — открыла, увидела её и замялась.

— Есения Васильевна...

— Сашеньку мою можно?

— Вы только не беспокойтесь, — Диляра говорила тихо, быстро, будто боялась, что кто-то услышит. — Сашеньку забрали уже.

— Как забрали? — Есения замерла. — Кто?

— Из ПДН пришли, — Диляра вздохнула. — Сказали, что в детский дом номер три отвезут.

— Как детский дом? — голос Есении сорвался. — На каком основании вы отдали мою дочь?!

— Они имеют право её забрать, — Диляра развела руками. — Показали удостоверение, ордер. Я не могла не отдать. Простите.

— Я как только разберусь, — Есения сжала кулаки, — я закрою это здание. Я всех засужу! Я...

Она не договорила. Развернулась и побежала.

Она не знала, где этот детский дом. Не знала, как его искать. Но знала, кто может помочь.

«Футбольная коробка. Вечер.»

Толпа человек в тридцать. Пацаны в спортивных костюмах, в дутых куртках, с хмурыми лицами. В центре — Кащей и Вова Адидас. Говорили на повышенных тонах, обращаясь к группировке.

— Кащей! — Есения вбежала в круг, вся в слезах, не чуя ног.

— Иди отсюда, — Кащей даже не повернулся. — Ты видишь, я занят.

— Кость... —повторила она тише.

— Пошла вон! — крикнул он. Громко. Так, что все обернулись.

— Сашу в детский дом забрали! — выкрикнула она.

Он обернулся. Челюсь сжалась. Было видно, как он напрягся — плечи стали шире, челюсть сжалась, желваки заходили ходуном.

— Продолжайте, — сказал он пацанам. — Щас я.

Он перелез через стенку хоккейной коробки, взял Есению за локоть, наклонился к ней. Голос тихий, но жёсткий.

— Что случилось?

— Я не знаю... — она проглатывала слова, говорила невнятно, захлёбываясь слезами. — Я пришла, мне сказали... её забрали... в детский дом номер три...

— Иди в машину, — он кивнул в сторону «Нивы», припаркованной у обочины. — Вон стоит.

Она стояла на месте, дрожала от страха — за Сашу, за него, за себя. Кащей что-то быстро сказал Вове, тот кивнул, хлопнул его по плечу. Кащей вернулся к ней, взял за руку, потащил к машине.

— Сядь, — открыл дверцу.

Она села. Захлопнула дверцу. Он обошёл машину, сел за руль, завёл двигатель.

«Нива» рванула с места.

«Детский дом номер три.»

Серое здание, обшарпанное, с решётками на окнах. Двор занесён снегом, качели ржавые, горка старая. На первом этаже горел свет только в одном окне.

— Я с тобой, — прошептала Есения, открывая дверцу.

— Сиди, — он не смотрел на неё.

— Я не могу сидеть! Там дочка моя! Она одна!  Ей там страшно, наверное! — она прикрыла лицо руками, зарыдала в них. Ей было так страшно за дочку. Так страшно, что внутри всё переворачивалось.

— Успокойся, — он положил руку ей на плечо. — Щас я узнаю всё.

Он вышел, хлопнул дверцей. Есения осталась одна.

Она сидела, считала каждую секунду.

Что за чёрная полоса перечертила её жизнь? Всё сразу навалилось.

Из носа пошла кровь. Она нашла в бардачке какую-то тряпку — старую, грязную — вытерла лицо, прижала к носу, запрокинула голову.

Кровь не останавливалась.

Его не было минут десять. Ей показалось — вечность.

Он вернулся один.

Сел за руль, хлопнул дверцей. Не заводил машину.

— В общем, забрали потому что ты без квартиры, без работы, — сказал он, глядя прямо перед собой. — У тебя нет постоянного места жительства, нет дохода, а я — не вписан как отец. По документам — чужой дядька. Донос кто-то сделал.

—  Кость, где Саша? Почему не отдали?

— Она переночует здесь, — он наконец посмотрел на неё. — Завтра я сделаю все документы. Оформлю отцовство. И заберу её.— Как завтра? — голос её дрогнул. — Она там одна...

— Прекрати истерить! — он потряс её за плечи, развернул к себе. — Я смотрел. Всё нормально с ней. Играет с девочками. Её покормили, комната нормальная.

Она не смогла. Слёзы снова полились — горькие, солёные, бесконечные. Кащей тяжело вздохнул, провёл рукой по её щеке, стирая слёзы.

— Кровь у тебя шла что ли? — он заметил красные разводы у её губ, на подбородке.

Она только кивнула.

— Давление, наверное, — прошептала она.

Машина поехала вперёд. Есения уже смирилась — сейчас ничего не сделать. Только ждать. Только верить.

— Иди домой, — сказал Кащей, сворачивая к их дому. — Налей водки, успокойся. Я приеду позже.

— Через сколько? — спросила она.

— Не знаю, — он не смотрел на неё.

Она вышла из машины. Медленно поднялась по ступенькам, открыла дверь ключом. Дома было темно и тихо.

Она сделала так, как он сказал. Налила в рюмку водки, сделала глоток — обожгло горло, скривилась. Закусила помидором. Потом села на диван в зале.

Сидела в полной темноте. Долго. Смотрела в окно на падающий снег. Потом открыла дневник — тот самый, старый, в потрёпанной обложке — и начала заполнять пропуски.

Писала дрожащей рукой. О Саше. О болезни. О страхе. О том, что не знает, как сказать ему. О том, что боится умирать.

Кащей вернулся через два часа.

Есения слышала, как хлопнула входная дверь, как он скинул ботинки, повесил куртку. Не оборачивалась.

— Ты спишь? — раздалось из коридора.

Она молчала.

— Че молчишь?

— Не сплю, — сказала она. — Видишь же.

Он снял пальто, шапку, прошёл к ней, сел рядом на диван. Посмотрел на неё — на её лицо, на красные глаза, на засохшую кровь у носа, которую она не смыла.

— Ну ты чего раскисла? — он обнял её за плечи, прижал к себе. — Всё нормально же с ней. Не переживай ты так.

— Я не могу, — прошептала она, утыкаясь лицом в его свитер.

Они сидели так пару минут. Он гладил её по голове, молчал. Она слушала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, надёжно.

— Что у вас на улице происходит? — спросила она тихо. — Война?

— Это уже не твоё дело, — сказал он жёстко.

— Пообещай, — она подняла на него глаза, — что в любом случае будешь живым. Ради Саши хотя бы.

— Ей есть с кем остаться в случае чего, — он отвёл взгляд.

— Нету, — сказала Есения. — Я умру через год.

— Блять, — он дёрнулся, отстранился. — Ну ты знаешь, что меня бесят твои шутки про смерть? Не шути так.

— Правда, Кость, — она смотрела на него. В глазах — не боль, не страх. Пустота. — Я умираю. У меня рак крови.

Тишина.

Такая тишина, что слышно было, как за окном падает снег.

Кащей смотрел на неё. Не моргал. Не дышал, кажется. Потом медленно, очень медленно взял её лицо в ладони.

— Скажи, что это шутка, — прошептал он. Голос сел, стал чужим.

— Не шутка, Кость.

— Скажи, блять!

— Я не шучу, — она накрыла его ладони своими. — Мне остался год. Полтора максимум.

Он убрал руки. Встал. Отошёл к окну. Стоял спиной к ней, смотрел на снег. Плечи напряжены, руки сжаты в кулаки.

— Кость, — позвала она.

Он молчал.

— Кость, пожалуйста...

— Я найду деньги, — сказал он, не оборачиваясь. — Оплачу лечение.

— Кость...

— Ты не умрёшь, — он повернулся. В глазах — не злость. Такое, которое она видела у него только один раз — когда он узнал, что у них есть дочь. — Слышишь? Ты не умрёшь. Я не позволю.

— Кость, подойди ко мне, — она протянула руку.

Он подошёл. Сел рядом. Обнял — крепко, до хруста, как будто боялся, что если отпустит, она исчезнет.

— Ты не умрёшь, — повторил он в её макушку. — Я сказал.

Она не ответила. Только прижалась к нему и закрыла глаза.

Она знала, что умрёт. И он знал. Но сейчас, в эту минуту, они оба делали вид, что это неправда.