«Бардовая капля» || Кащей

Из дневника Есении Волконской:

«Я верила, что Бог видит меня. Что Он не оставит. А потом Миша умер. Бабушка умерла. И я умираю. И я сидела на диване, смотрела на свои руки и думала: если Ты есть — за что? Я ничего плохого не сделала. Я помогала людям. Я любила. Я верила. А Ты взял и вытер об меня ноги. Значит, Тебя нет. И я больше не переступлю порог Твоего дома. Никогда.»

Девушка сидела, смотрела на мужчину, слушала его — и понимала, что ничего не сможет сделать. Ни он, ни она, ни врачи. Никто.

Она считала, что не заслужила того, что с ней происходит. Она всегда помогала нуждающимся — деньгами, вещами, просто добрым словом. Была волонтёром в детском доме, пока сама не оказалась на грани. Состояла в комсомоле, ездила на субботники, помогала старикам. Не унижала людей, не пила, не курила — до Казани, конечно. Училась на отлично в консерватории, хотя могла бы прогуливать, как другие. Ходила в церковь. Ставила свечи. Крестилась на купола.

Она верила в Бога.

А Он так с ней обошёлся.

Есть ли Он для неё после этого?

Нет.

Она думала об этом сейчас, глядя в одну точку на стене. О том, как стояла в церкви после смерти Миши. Как смотрела на икону Спасителя и не могла вымолвить ни слова.

И она поняла: Бога нет.

— Ты будешь жить, слышишь? — Кащей кричал ей в лицо, держа её щёки в своих ладонях. — Будешь!

Она смотрела на него глазами, полными слёз. Не плакала. Просто смотрела.

— Будешь, блять! — повторил он, и голос его сорвался.

Мужчина спустился на корточки, положил голову ей на колени. Как ребёнок. Как побитый пёс. Её рука медленно опустилась в его волосы.

— Я же тебя люблю, — прошептал он. — Значит, ты не сможешь.

Она молчала. Знала — ничего не сможет сказать сейчас. Слова застревали в горле, превращались в комок, который нельзя проглотить.

— Давай поедем на море, — сказал он, не поднимая головы. — Ты же там мечтала жить. Воздух хороший. Море. Солнце. Тебе станет легче.

— А группировка? — спросила она тихо.

— Да хрен с ней, — он поднял голову, посмотрел на неё. — Вова разберётся со всем.

— Пойми, — она погладила его по щеке, — от хорошего воздуха я здоровее не стану. Останемся здесь.

В сердце закололо. Низ живота затянуло от его слов. Он, который всегда был и хотел быть во главе, авторитетом, которому подчинялись, — говорил, что готов всё бросить и уехать с ней, лишь бы она была жива и рядом.

Её любовь делала его сильным. Могущественным. Он мог прийти к ней, а она дать ему совет. Он был и морально, и физически сильнее — но одновременно стал слабым рядом с ней.

Есения однажды услышала фразу: «Если любовь делает вас сильным и слабым одновременно — это не любовь».

А что же тогда любовь?

Может, это когда ты готов умереть за человека. Или когда ты готов жить ради него. Может, это когда ты смотришь на него и видишь не его ошибки, не его слабости, а его душу. Может, это когда прощаешь то, что простить нельзя. Когда остаёшься, даже когда легче уйти.

Она не знала. Она никогда не разбиралась в любви. Она просто любила. Как умела. Как могла. Несмотря ни на что.

— Сейчас на улице неспокойно, — Кащей резко перевёл тему, встал с колен, отошёл к окну. — Дома вам с Сашей лучше находиться. Война за улицу начинается. Снова.

— Какая война? — Есения нахмурилась.

— Появилась информация, что Адидас меня убрать хочет.

— В смысле — убрать? — она не поняла сначала. Потом до неё дошло. — Отшить?

— Да.

— Не сможет, — сказала она будто знала.

— Почему?

— Он слабый, — она говорила медленно, взвешивая слова. — Что он может, Кость? Я его знаю немного. Но он не умеет с людьми разговаривать. Он сразу лезет в драку. А с людьми надо уметь ещё и разговаривать. Ты можешь. Поэтому группировка и стоит до сих пор.

Мужчина будто сильнее вжался в пол. Не ответил. Только сжал челюсть.

— Как я без тебя буду, моя девочка? — прошептал он.

Вздохнув, он встал и ушёл в ванную. Послышалось, как включилась вода — шумно, напористо, будто он пытался смыть с себя эту боль.

Есения посидела пару минут, глядя в одну точку. Потом всё же решилась. Сняла с себя одежду — медленно, будто раздевалась для него в первый раз. Прошла в ванную, открыла дверь.

Он стоял под душем, спиной к ней. Плечи напряжены, голова опущена.

Она зашла. Встала сзади, обняла за талию, прижалась щекой к его спине.

Он накрыл её руки своими, сжал.

Позже они лежали в кровати. Она — на его плече, он курил, иногда давая затянуться и ей. Дым стелился по потолку, сизый, горький, как их жизнь.

— Волосы у тебя так отросли, — сказал он, крутя прядь её волос в пальцах.

— Отрежу скоро снова, — она усмехнулась.

— Зачем? — он нахмурился. — Отращивай. Тебе идут длинные.

— С короткими у меня взгляд грознее, — она перевернулась на живот, улыбнулась ему.

Он рассмеялся — коротко, горько, но рассмеялся.

— Ну, Кость, ну правда же, — она ткнула его пальцем в грудь.

— Правда, — он поймал её руку, поцеловал пальцы. — Ты у меня самая грозная.

Она улыбнулась. Настоящей улыбкой. Впервые за долгое время.

«Утро следующего дня.»

Есения стояла на кухне, резала хлеб к супу. За окном светило солнце — редкое для февраля, яркое, слепящее. Снег искрился, на стекле — морозные узоры.

Хлопнула входная дверь.

— Мам! — закричала Саша из коридора. — Мама! Я вернулась!

Есения выбежала из кухни, уронив нож. Саша стояла в прихожей — в пальто, в шапке, с розовой лошадкой под мышкой. Рядом — Кащей, снимал куртку, улыбался.

Есения упала на колени, обняла дочку, прижала к себе. Целовала в щёки, в лоб, в макушку, в нос — куда попало.

— Сашенька, — прошептала она. — Сашенька моя.

— Мам, ты чего плачешь? — Саша вытирала мамины слёзы маленькой ладошкой. — Я же здесь. Папа меня забрал.

— Я рада, маленькая, — Есения улыбнулась сквозь слёзы. — Очень рада.

Кащей стоял, смотрел на них, и в глазах его было что-то тёплое, редкое. Он кашлянул, отвернулся, пошёл на кухню.

Есения поднялась, взяла Сашу за руку, повела на кухню. Посадила за стол, налила тарелку супа, положила хлеб.

— Тебя там не кормили, что ли? — спросила Есения, смотря, как дочка уплетает суп за обе щёки.

— Кормили, — Саша прожевала, вытерла рот рукавом. — Мы просто гуляли, когда папа меня забрал. Я там познакомилась с Леной, Пашей, Аней и Серёжкой.

— Умница моя, — Есения погладила её по голове.

— Есения, — Кащей вышел из ванной, причёсанный, в свежей рубашке. — Давай собирайся.

— Куда? — она подняла голову.

— В ресторан поедем, — он надевал часы на руку. — Там Лебедь с Мамаем и жёнами будут. Отдохнём немного.

— А Саша?

— А с Шурой мы о чём договорились? — Кащей повернулся к дочке, подмигнул.

— Что я буду ночевать у бабы Зины! — Саша захлопала в ладоши. — Она мне сказку обещала на ночь рассказать. Про золотую рыбку.

Есения замялась. Саша оставалась у бабы Зины пару раз — соседки Кащея, пожилой женщины с добрыми глазами и вечно горячими пирожками. Они нравились друг другу — Саше нравилась её доброта, а женщине нравилось, что она наконец не одна.

— Ну, я не знаю... — начала Есения.

— Выезд через два часа, — сказал Кащей и ушёл в спальню.

Есения подорвалась как ошпаренная. Начала собираться — платье, туфли, косметика, бигуди.

Ровно через два часа она сидела за столиком в ресторане «Центральный» и пила вино. Идеально ровные волосы струились по плечам — она не обрезала, оставила длинные, как он просил. Любимая красная помада, ровные стрелки, платье красного цвета с открытой спиной придавали ей яркости и уверенности.

За столом смеялись, разговаривали, пили, закусывали — в общем, проводили вечер так, как все компании, будто за ней не сидят три авторитетных человека, будто её муж — не глава группировки, будто она сама — не умирает.

Жёны Мамая и Лебедя говорили о детях, о школе, о погоде. Есения кивала, улыбалась, вставляла пару фраз. Кащей сидел рядом, иногда накрывал её руку своей, сжимал. Не говорил ничего — просто давал знать, что он здесь.

— Я отойду, — Есения поднялась, поправила платье. — Губы подкрашу.

Она вышла на улицу — прямо без шубы, на мороз. Прислонилась к стене, достала сигарету, закурила. Дым смешался с паром изо рта, поднялся вверх, к звёздам.

— Весёлая компания у вас, — раздался грубый голос рядом.

Она обернулась.

Рядом стоял Ильдар Юнусович Юсупов. Следователь. Тот самый. В штатском, но с удостоверением в кармане пальто. Смотрел на неё спокойно, с лёгкой улыбкой — будто они старые знакомые.

— Здравствуйте, — сказала Есения, выдыхая дым в его сторону.

— Хорошо выглядите, — он не отшатнулся.

— Спасибо, — она затушила окурок каблуком, собираясь зайти обратно.

— Вы придите завтра в отделение милиции, — сказал он спокойно, буднично. — Есть разговор.

— Мой муж явно не будет рад, если узнает, что я пойду, — она посмотрела на него в упор.

— От этого зависит судьба ваша и вашей дочки, — он поправил воротник пальто. — Завтра. Часиков в семь вечера.

Она ничего не ответила. Только разозлилась. Кивнула — коротко, резко — и зашла в здание.

За столом снова улыбалась, пила вино, смеялась над шутками Лебедя. Кащей взял её за руку под столом, шепнул на ухо:

— Ты чего такая напряжённая?

— Всё нормально, — она улыбнулась ему. — Просто устала немного.

Он не поверил. Но не стал спрашивать.

А она сидела и думала о том, что завтра в семь вечера у неё встреча со следователем. И что Кащей не должен узнать. Ни за что. Потому что если узнает — убьёт Юсупова. И сядет. А Саша останется одна.

Она не знала, о чём он хочет говорить. Но знала одно: хорошего ничего не будет.