Глава 24. «Цена»
Из дневника Есении Волконской:
«Я сделала это сама, потому что знала — если не сделают это со мной, сделают с моей семьёй.»
Она пришла ровно в назначенное время. Семь вечера. Темно, морозно, фонари горят тускло, снег скрипит под сапогами.
Кое-как смогла убедить мужа отпустить её. Сказала, что Наташа хочет посоветовать какие-то витамины — новые, импортные, да и просто посидеть с не, отвлечься. Только сказал: «Не долго». Она кивнула. Поцеловала его в щёку. И ушла.
В отделении милиции пахло хлоркой, дешёвым табаком и страхом. Коридоры пустые, лампы под потолком мигают, где-то в конце этажа разговаривают мужчины — громко, грубо, с матом.
Она поднялась на третий этаж. Прошла по длинному коридору мимо закрытых дверей с табличками. Остановилась у нужной: «Юсупов Ильдар Юнусович, старший следователь по особо важным делам».
Постучала.
— Можно? — спросила она, приоткрыв дверь.
— Да! — раздалось изнутри.
Она вошла.
Кабинет был большим — высокие потолки, массивный стол, кожаные кресла. На стенах — портреты Ленина и Дзержинского, на подоконнике — герань в горшке. Пахло дорогим табаком, коньяком и старыми бумагами.
Юсупов сидел за столом, читал какие-то документы. Увидел её — усмехнулся. Не встал.
— Проходите, Есения. Присаживайтесь.
Она прошла по-деловому, села на стул напротив, закинула ногу на ногу, положила сумку на колени. Приподняла подбородок, устремила взгляд на него. В глазах — холод. Внутри — колотун.
— Я слушаю, — сказала она ровно.
— Что ж вы так официально? — он усмехнулся, встал из-за стола, подошёл к сейфу, стоящему в углу. Покрутил ручку, открыл, достал бутылку водки — «Столичная», жёлтая этикетка, — и какую-то папку. Толстую, потрёпанную, с коричневыми завязками.
— Я не пью, — сказала Есения, глядя, как он разливает водку по двум рюмкам.
— Это так, для настроения, — он поставил одну рюмку перед ней, вторую оставил себе. — Слышал, у вас дочку недавно забрали. Могу вам рассказать, кто написал на вас донос.
Она подняла на него глаза.
— И кто?
Он отпил из рюмки, поморщился — не от водки, а от удовольствия. Закусил лимоном, который лежал на тарелочке под стеклянным колпаком.
— Но мы будем работать на моих условиях, — он посмотрел на неё в упор. — Ты мне очень понравилась, Есения. И за проведённый вечер в неформальной обстановке я тебе могу рассказать.
Она смотрела на него глазами по пять рублей. Внутри всё кипело — но снаружи ни один мускул не дрогнул.
— Я для вас что, шлюха какая-то? — она взяла сумку, встала. Застучала каблуками по полу — быстро, решительно. Взялась за ручку двери.
— А ещё мужа вашего посадить могу, — сказал он спокойно, не повышая голоса.
Она замерла. Не обернулась.
— Вижу, заинтересовало, — он усмехнулся, откинулся на спинку стула, заложил руки за голову. — Есения, ты думала, что такая умная? Закрутила роман с богатеньким бандитом, предала обычного паренька и думаешь, что сможешь жить в сказке? Ну уж нет.
Она стояла, сжимая ручку двери так, что побелели костяшки.
— Оставайся, — он кивнул на стул. — Я отдам тебе папочку с делами на твоего мужа. Помогу с дочкой. У меня власти куда больше, чем у твоего мужа. — Он похлопал ладонью по папке, которая лежала на столе. — Там на пожизненное ему. Если всё докажем. А я докажу. Хочешь — не хочешь — докажу.
Глаза заслезились. Она не вытирала. Положила сумку на тумбу, которая стояла у двери. Сбросила с плеч шубу — белую, ту самую, — повесила на вешалку. Подошла к двери. Повернула щеколду. Закрылась.
Одна.
В кабинете.
С ним.
— Умная девочка, — сказал Юсупов, поднимаясь из-за стола.
Она стояла посреди кабинета, в своей длинной шерстяной юбке, в бордовом свитере, с распущенными волосами. Смотрела в пол. Не могла поднять глаза.
— Какая мне гарантия, что вы не соберёте документы на него снова? — прошептала она. Голос дрожал, но она старалась говорить ровно.
Он подошёл к ней. Встал вплотную. Задвинул прядь её волос за ухо — пальцы холодные, скользкие, как змеи.
— Гарантия — моё слово, — сказал он тихо, почти ласково. — Я, Есения, человек слова. Ты сделаешь всё, что я скажу — и я забуду про твоего мужа. Навсегда. Даже дела уничтожу. При тебе. Хочешь?
Она молчала.
— А не сделаешь — он сядет. И дочку твою из детдома уже никто не заберёт. Потому что ты — жена бандита. И сама — никто. Без работы, без жилья, без денег. Кому ты нужна?
Она закрыла глаза.
«Ради него, — подумала она. — Ради Кости. Ради Саши. Ради этих последних месяцев. Я хочу провести их с ним. Пусть он не знает, что я сделала... Пусть не знает. Я сделаю это. И уйду. И больше никогда сюда не вернусь».
Она открыла глаза.
— Делайте, что хотите, — сказала она. Голос не дрогнул.
Он усмехнулся. Резким движением скинул всё со стола — папки, бумаги, пепельницу, рюмки. Всё полетело на пол, зазвенело, рассыпалось. Подхватил её, посадил на край стола.
Есения смотрела в потолок.
Там была трещина. Длинная, извилистая, похожая на молнию. Она смотрела на неё и считала. Раз. Два. Три.
Он расстёгивал пуговицы на. Грубо, торопливо, тяжело дыша. Она не помогала. Не сопротивлялась. Сидела как кукла.
«Четыре, пять, шесть».
Он целовал её шею — мокро, противно. Пахло от него коньяком и потом. Она задержала дыхание.
«Семь, восемь, девять».
Он толкнул её на стол — спиной на холодную поверхность. Она вздрогнула. Не от страха — от холода. Древесина впилась в позвоночник.
«Десять. Одиннадцать. Двенадцать».
Он делал своё. Тяжело, грубо, без остановки. Она смотрела в потолок и не чувствовала ничего. Ни боли. Ни страха. Ни отвращения. Только пустоту.
«Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать».
Мысли путались. Она думала о Саше — как та смеётся, когда он подбрасывает её к потолку. О Косте — как он гладит её по голове перед сном. О том утре, когда они лежали втроём в одной кровати, и Саша обнимала их обоих.
«Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать».
Она вспомнила, как Кащей смотрел на неё в тот вечер, когда сказал: «Ты не умрёшь. Я не позволю». Как сжал её руку. Как поцеловал в лоб.
«Девятнадцать. Двадцать».
Он окончил. Тяжело вздохнул, отстранился. Застегнул брюки. Отошёл к окну, достал сигарету, закурил.
Есения лежала на столе, смотрела в потолок. Трещина. Разбитая жизнь.
— Одевайтесь, — сказал он, не оборачиваясь.
Она медленно села. Свитер был расстёгнут, юбка задралась. Она поправила одежду — спокойно, без спешки. Застегнула пуговицы. Опустила юбку. Встала.
Прошла к тумбе, взяла сумку. Надела шубу — белую, пушистую, ту самую. Посмотрела на себя в маленькое зеркало на стене. Красная помада размазалась. Она вытерла губы тыльной стороной ладони. Промокнула глаза — сухие, красные, но сухие.
— Папка, — сказала она, не оборачиваясь.
Он подошёл к столу, поднял папку с пола — ту самую, с делами. Протянул ей.
— Держи. Как обещал.
Она взяла папку, прижала к груди.
— Это всё? — спросила она.
— Всё, — он усмехнулся. — Пока.
Она открыла щеколду. Выходя, не обернулась. Не сказала «до свидания».
Она шла по коридору. Длинному, пустому, с мигающими лампами. Каблуки цокали по линолеуму — мерно, как метроном. Папку прижимала к груди. Шубу не застегнула — было жарко. Или холодно. Она не чувствовала.
В голове было пусто. Ни одной мысли. Только эхо шагов.
Она вышла на улицу.
Мороз ударил в лицо, обжёг щёки, нос, губы. Она вдохнула — глубоко, жадно, как будто не дышала весь этот час. Снег падал крупными хлопьями, таял на волосах, на плечах, на папке.
Она отошла от крыльца, прислонилась к стене. Достала сигарету. Руки дрожали — мелко, противно. Прикурила с третьей попытки. Затянулась — до кашля, до слёз.
Слёзы потекли сами. Не от боли. Не от обиды. От пустоты. От того, что внутри неё ничего не осталось. Ни гордости, ни достоинства, ни надежды. Только дым и снег.
Она докурила, затушила окурок о стену. Вытерла лицо рукавом. Поправила платок.
Села в такси — жёлтое, старенькое, с водителем-татарином, который всю дорогу молчал и смотрел на дорогу. Назвала адрес. Прижала папку к груди.
Всю дорогу смотрела в окно. На снег, на фонари, на редких прохожих, которые спешили по своим делам. Думала о том, что дома её ждёт Саша. И Кащей. Который не должен ничего узнать.
Никогда.