«Бардовая капля» || Кащей

Из дневника Есении Волконской:

«Мне тяжело жить. Я жду конца намного быстрее. Чтобы уйти вместе с тем вечером и больше не мучиться, глядя на любимого.»

Она стояла перед зеркалом в спальне, в одном белье, в свете тусклой лампы. Кружево чёрное — он любил такое. Наносила крем на руки, на плечи, на шею. Кожа была бледной — слишком бледной, даже для зимы. Под глазами — синие круги, которые не скрывал никакой тональный. Волосы отросли до лопаток — он просил не стричь.

— Ты совсем бледная, — раздался его голос с кровати. — Тебе плохо?

Он лежал, подложив руку под голову, курил в потолок. Уже в спортивках, с голым торсом, с той самой раной на плече, которая наконец затянулась.

— Всё хорошо, — она улыбнулась ему в зеркале. Улыбка вышла кривой — но он не заметил.

Она подошла, залезла под одеяло. Прижалась к нему — сильно, как будто хотела стать частью его тела. В глазах потемнело — не от любви, от слабости. Голова закружилась,  но она зажмурилась, и всё прошло.

— Я тебя очень люблю, Кость, — прошептала она. Голос был безнадёжным, безвыходным. Как будто она прощалась. Как будто говорила это в последний раз.

Она понимала, что будет с ней, если кто-то узнает про тот вечер. Что подумают пацаны. Что сделает Кащей. Что будет с ним, когда он узнает, что его жена легла под мента.

Поэтому её задача была простой: молчать. Молчать до самой смерти. А там уже всё равно.

— И я тебя, — сказал он, выпуская дым в потолок. — Завтра поздно буду. Меня не жди.

— А куда ты? — она подняла голову, посмотрела на него.

— По делам, — он стряхнул пепел в пепельницу на тумбочке. — Мне звонил этот... Соколов, по поводу твоего лечения. Написал список — огромный, листа два. Лекарства импортные, дорогие. Я пацанов своих отправлю, они купят и принесут тебе всё. Завтра же начнёшь пить.

— Кость, — она положила ладонь ему на грудь, чувствуя, как бьётся сердце. — Ну зачем тратить на это деньги? Какой смысл?

Он резко повернул голову, посмотрел на неё. Глаза — чёрные, колючие, с тем самым огнём, который она так любила и так боялась.

— Закрой рот, — сказал он жёстко, но не зло. — Смысл есть всегда.

Он склонил голову, зарылся носом в её волосы, поцеловал в макушку.

«Утро.»

Есения получила лекарства.

Турбо привёз огромный пакет — коробки, пузырьки, блистеры, инструкции на иностранных языках. Разложила всё на столе, перечитала названия, дозировки.  Обезболивающие. Витамины.

— Это всё, — сказал Турбо, потирая замёрзшие руки. — Кащей сказал, чтобы начала сегодня.

— Спасибо, — кивнула она.

Она провела весь день дома. Убралась, постирала, сварила макароны. Сашу забрала из садика пораньше — гуляли во дворе, лепили снеговика, пили чай с печеньем. Есения улыбалась, смеялась, кивала. А внутри было пусто.

Кащея не было ни в десять, ни в одиннадцать, ни в двенадцать.

Она сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно на падающий снег. Потом перешла в зал, включила телевизор — там шёл какой-то старый фильм, она не вслушивалась. Саша спала в своей комнате, обнимая розовую лошадку.

Он вернулся только к двум часам ночи.

Есения услышала, как хлопнула входная дверь, как он ругался с кем-то по телефону — тихо, но зло, как шатался в коридоре, натыкаясь на вешалку.

Она вышла из спальни, закутавшись в халат. Волосы растрёпаны, лицо сонное, но внутри всё сжалось.

— Всё хорошо? — спросила она.

Он стоял в прихожей, расстёгнутый, растрёпанный, со следами драки на лице — ссадина на скуле, разбитая губа, под глазом наливался синяк. Пахло от него водкой, табаком и улицей.

— Более чем, — он усмехнулся криво, пьяно. — Ты мне лучше скажи.

— Тише, — она взяла его за руку, повела в спальню. — Саша спит же.

— Ты мне лучше скажи, — повторил он, когда они зашли в комнату. Голос его стал тихим, но тяжёлым, как удар. — Ты че у ментовки делала?

Есения замерла.

— Кого сливала, а, тварь? — он шагнул к ней. Взял за горло. Не сильно — но пальцы сжались, перекрывая дыхание.

— Отпусти, — прохрипела она, хватаясь за его руку. — Мне тяжело дышать.

Она смотрела в его глаза — и видела там не злость. Боль. Предательство. Он действительно думал, что она его продала.

— Меня по поводу документов на Сашу вызвали из ПДН, — сказала она на последнем выдохе.

Он отпустил. Резко, как будто обжёгся. Она отшатнулась на шаг назад, схватилась за горло, начала жадно глотать воздух. Кашель разрывал грудь, в глазах стояли слёзы — не от боли, от обиды.

Он молчал. Смотрел на неё. Потом развернулся и вышел из спальни.

Есения села на кровать, прикрыла лицо руками. Дышала тяжело, прерывисто. В голове стучало: «Он знает. Кто-то видел. Кто-то сказал.».

Она встала, вышла в зал.

Он сидел на диване, курил. Пепельница была полна окурков — он курил одну за одной. Не смотрел на неё.

— Извиниться не хочешь? — спросила она, прислонившись к косяку. Голос дрожал, но она старалась говорить ровно.

Он выпустил дым в потолок. Усмехнулся — криво, горько.

— Пацаны не извиняются, — сказал он хмуро, даже не глянув на неё.

— Да достали твои понятия грёбаные, — она сорвалась. Голос зазвенел, слёзы подступили к горлу. — Чтоб вы все провалились с ними!

— Пасть закрой, — сказал он тихо, но в голосе — сталь.

— Да пошёл ты на хер! — она развернулась, чтобы уйти. Хлопнуть дверью. Заплакать в подушку. Умереть. Всё равно.

— Моя хорошая, — раздалось за спиной.

Она замерла.

Он медленно потушил сигарету. Медленно поднялся с дивана. Медленно подошёл к ней — вплотную, так, что она чувствовала его дыхание.

— Ты кто такая, чтоб так разговаривать? — голос низкий, спокойный, страшный. — Мне тебе напомнить, кто я, а кто ты?

Она стояла, не двигалась. Смотрела на него — в глаза, в которых не было ничего. Только холод.

Она ничего не могла сказать. Просто стояла и смотрела на него. На человека, которого любила. Который держал её за горло минуту назад. Который сейчас стоял в двух сантиметрах и давил своим авторитетом.

«Кто я? — подумала она. — Я — никто. Я — пустое место. Я — женщина, которая продала себя мусору, чтобы спасти мужа. Я — мать, у которой забрали дочь. Я — больная, которая умирает. Я — никто».

— Я люблю тебя, — прошептала она.

Он молчал.

Потом отвернулся. Отошёл к окну. Закурил новую сигарету.

— Иди спать, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтра тяжёлый день будет.

Она постояла ещё секунду. Потом развернулась и ушла в спальню.

Легла на кровать, свернулась калачиком, обняла подушку. Закрыла глаза. Слёзы текли сами.

Он не пришёл в спальню в ту ночь. Уснул на диване, в зале, с сигаретой в руке.

Утром, когда она проснулась, его уже не было. На кухне стояла записка: «Уехал по делам. Таблетки пей. Сашу в садик отвез. Кащей».

Она прочитала, смяла бумажку и кинула в мусорное ведро.

Села за стол, достала коробки с лекарствами. Высыпала в ладонь горсть разноцветных таблеток. Посмотрела на них. Потом на окно. На серое утро.

Проглотила. Запила водой.