«Бардовая капля» || Кащей

Из дневника Есении Волконской:

«Сегодня я не хочу думать о завтра. Сегодня я хочу быть с ним.
Пусть это будет ошибкой. Пусть это будет слабостью. Пусть.
Я устала быть сильной.»

Две недели прошло с того разговора. Уже начало декабря. Время летело слишком быстро.

Он не появлялся. Ничего не передавал через пацанов. Он будто вообще исчез. Ни на улице, ни в ресторане. Нигде.

Каждый вечер, выходя из «Юлдыза», она оглядывалась по сторонам, вглядывалась в темноту, в припаркованные машины, в силуэты на остановках. Смотрела на «Нивы» — их было много, серых, зелёных, синих, — но ни в одной не было его.

Она убеждала себя, что это хорошо. Что так правильно. Что она сама этого хотела.

И уделяла больше времени Денису. Чтобы забыться в нём. Чтобы заглушить тупую, ноющую боль, которая жила где-то под рёбрами и не проходила.

Он даже переехал к ним.

Правда, не по желанию Есении.

«Неделю назад.»

Есения отошла в комнату, чтобы поменять кофту — пролила чай на грудь, тёмное пятно расползлось по светлой ткани. А когда вернулась на кухню, бабушка сидела с улыбкой. Денис — тоже улыбался. Слишком довольно. Слишком уверенно.

— Есень, — бабушка всплеснула руками, — а ты чего не говорила, что Дениса из квартиры выселили?

— А я и не знала, — Есения перевела взгляд на парня.

Он отвёл глаза. Пожал плечами.

— Ну, — бабушка разливала чай, — поживёт он у нас, пока квартирку не найдёт. Вы как раз друг к дружке привыкнете, а там, может, и съедете к Денису.

— Бабуль...

— Ну чего? — бабушка поджала губы. — Человеку некуда идти,на улице оставить что-ли? родственник же почти.

Может, Есения и не хотела этого — чтобы он жил с ними. Но и выгонять было некрасиво. Неудобно. Неправильно.

Он спал в зале. С Мишей. Только Миша — на диване, из принципа, что именно ему, Комсомольцу, он место не уступит. Денис — на раскладушке, которую бабушка достала из кладовки.

Есения видела, как брат смотрит на Дениса. Как сжимает челюсть, когда тот говорит. Как отворачивается, когда Денис пытается пожать ему руку.

— Чего он такой.. добрый? — спросил Миша однажды, когда они остались вдвоём на кухне.

— Он хороший человек, — ответила Есения.

— Слишком хороший, — буркнул Миша и ушёл.

Снег валил каждый день. Казань укуталась в белую шубу, замерла, затихла. Окна домов светились жёлтым, из труб валил дым, на ёлках в парках зажигали гирлянды — готовились к празднику.

Есения вернулась домой в девять, после ресторана.

— Почему так тихо? — усмехнулась она, скидывая сапоги в прихожей.

Настроение было хорошим. В руке — букет из трёх роз, подарил пьяный мужчина, который весь вечер заказывал песни. Это была благодарность. Она пела то, что он хотел — пела хорошо, как всегда. Потому что, когда она поёт, она не думает. Не вспоминает. Не ждёт.

— Вы чего? — Есения прошла на кухню.

Бабушка сидела за столом, обхватив голову руками. Миша её обнимал за плечи. Денис капал в стакан валокордин — руки дрожали, капли летели мимо.

— Дочка, — бабушка подняла голову, — прости меня. Прошу тебя.

— Что случилось? — сердце сжалось.

— Сашу украли, — сказал Миша. Тихо, глухо, будто не своими губами.

Сердце замерло.

— Есения, ты не беспокойся, — Денис встал, поправил очки, зачем-то одёрнул свитер. — Я утром пойду в полицию. У меня там...

— Ты совсем придурок?! — она перебила его, голос сорвался на крик. — Какой утром?! У меня ребенка хрен знает кто украл, а ты утром собрался идти?!

— Есения...

— Пока ты спать сладко будешь, её там могут бить! Могут что угодно делать! Ты вообще понимаешь?!

Она подлетела к бабушке, опустилась на колени, взяла её холодные руки в свои.

— Бабулечка, милая, — голос дрожал, но она держалась. — Где украли? Ты запомнила? Хоть что-нибудь?

Бабушка тяжело вздохнула. Собралась с духом, как собираются перед прыжком в ледяную воду.

— Мы с ней шли из магазина, — начала она.

Восемь часов вечера. Улица.
Полина Филипповна вышла в магазин с правнучкой. Надо было купить морковку на салат. Саша шла рядом, болтала, показывала новую игрушку.

— Бабуля, смотри, какую лошадку мне мама купила! — девочка подняла розового пони над головой, засмеялась.

— Ой, красота какая, — бабушка нагнулась, чтобы рассмотреть получше. — Прямо как настоящая. Грива, хвост — всё как у живой.

Она поскользнулась на льду. Не упала — равновесие удержала, старая хватка не подвела. Но очки слетели. Упали в снег.

— Вот, Саш, поэтому ходи аккуратно, ворон не считай на ходу — она нагнулась, пошарила рукой, нашла оправу, протёрла стёкла. Выпрямилась.

Протянула руку, чтобы взять внучку за ладошку.

Девочки не было.

Только её визг, дверь машины захлопнулась и  начала отъезжать. «Нива», без опознавательных знаков, без номеров — или она не рассмотрела, слепая.

— Саша! — крикнула бабушка. — Сашенька!

«Нива» вывернула за угол. Исчезла.

Женщина побежала. Бежала, сколько могла, но сердце закололо, в глазах потемнело, ноги подкосились. Она упала в снег, встала, побежала снова.

Не догнала.

Кухня. Настоящее время.
— Прости, дочка, — бабушка плакала, вытирая слёзы дрожащими руками. — Прости меня, старую дуру. Я не уберегла.

— Бабуль, — Есения прижалась к её щеке, чувствуя солёный вкус слёз на губах. — Не переживай. Миш, идём. Походим,посмотрим .

— Я с вами, — сказал Денис, поставив стакан перед бабушкой.

— Сиди здесь, — Миша надел шапку, застегнул куртку. — Вдруг позвонят. Скажут условия, чтобы отдать её.

— Кащей это, — сказала Есения, застёгивая сапоги. Пальцы не слушались, пуговицы на пальто не застёгивались. — Я уверена.

— Сень...

— Покажи мне, где ваш подвал.

— Мне нельзя, — Миша отвёл глаза. — Ты же знаешь. Я не могу...

— Показывай! — она схватила его за плечи. В глазах — паника, боль, отчаяние. — Слышишь?! Показывай сейчас же!

— Может, не надо к нему идти, Есень, — Миша посмотрел на неё. — Он только этого и хочет. Это же понятно. Он... он хотел, чтобы ты пришла.

— Миш, у него дочка моя, — она потрясла его за плечи. — Понимаешь? Дочка! Мне всё равно, чего он хочет. Я хочу её забрать!

Брат сдался. Показал.

Сначала Есения побежала к нему домой.

Колотила в дверь руками, ногами, кулаками. Кричала, срывая голос. Но в квартире было тихо. Ни звука. Ни шороха. Только её собственное дыхание, тяжёлое, прерывистое, отдавалось в подъезде.

Никого.

Потеряла время зря.

Теперь — к качалке.

Она спускалась по лестнице в подвал. Ступеньки скользкие, мокрые, пахло сыростью и табаком.
Сердце колотилось где-то в горле. Она бежала, не чувствуя ног, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме одного: Саша там. У него.

Подвал открылся перед ней — помещение больше среднего, с обшарпанными стенами, с железной печкой-буржуйкой, с карточным столом посередине. Горела только одна лампа под потолком, остальное — в полумраке. В углу — старые покрышки, гантели, турник. Воняло потом, машинным маслом и дешёвыми сигаретами.

— Кто к нам пожаловал.— усмехнулся Кащей.

Он сидел за столом, играл в карты с усатым парнем, которому на вид было лет двадцать пять, чуть младше него. В руке — дымящаяся сигарета, на столе — пустая стопка, солёные огурцы.

Есения стояла в расстёгнутом пальто, сапоги наспех застёгнуты, в них набился снег, растаял, промочил ноги до костей. Красный платок упал с головы на плечи, волосы растрепались, щёки горели от мороза и слёз.

— Где моя дочь? — голос сел, но она старалась говорить твёрдо.

— Наша ты хотела сказать, — он отдал последние карты, выиграл игру, откинулся на стуспинку стула. Затем встал. Медленно. Спокойно. Как человек, который никуда не торопится.

— Мама!

Только сейчас Есения оглянулась.

В углу подвала, на старом продавленном диване, сидела Саша. Живая. Целая. Невредимая. С двумя парнями — один кудрявый, с ледяными глазами и спокойным, холодным лицом, который был так похож на самого кащея, будто родственник,другой — лысый, постарше, с добрым лицом. Саша что-то рассказывала им, размахивала руками, показывала свою розовую лошадку. На коленях у неё лежала горка конфет — «Красная шапочка», «Белочка», ириски.

Есения подлетела к дочке. Обняла. Прижала к себе так, что Саша пискнула. Целовала в щёки, в макушку, в лоб — везде, куда могли дотянуться губы.

— Мам, ты чего? — Саша засмеялась, вытирая мамины слёзы. — Смотри, это Зима. А это... — она показала пальчиком на кудрявого, задумалась на секунду. — А это Турба.  Они меня конфетами кормили.

Есения смотрела на парней. Без эмоций. Не могла выдавить даже улыбку. Только прижимала дочку к себе и не могла отпустить.

— Малкая, — Зима поднялся с дивана, подошёл, протянул руку Саше. — Давай, я тебе покажу, как правильно семечки чистить. А то ты всё с шелухой ешь.

Саша посмотрела на маму. Есения хотела крикнуть «нет», хотела сказать, чтобы не трогали, хотела схватить дочь и бежать отсюда.

Но Кащей уже взял её за локоть. Крепко. Не больно, но так, что не вырваться.

— Пойдём, — сказал тихо.

— Саша... — она пыталась вырваться, но голос пропал. Будто кто-то забрал его.

— Она здесь в безопасности, — он выводил её на улицу. — С ней ничего не случится. Слово пацана даю.

На улице он закурил. Смотрел на неё спокойно, будто ничего не произошло.

А она начала бить.

В грудь. В плечи. В руки. Везде, куда могла достать.  С каждым ударом выплёвывая слова, которые копились две недели.

— Ты зачем это делаешь, Кость?! — кричала она. — Ты зачем появился?! Я же просила! Я же сказала — не появляться!

— Это моя дочь, — он не уворачивался. Стоял, принимал удары. Сигарета дымилась в руке. — Я имею право её видеть.

— Она моя, понял?! — она ударила его в грудь кулаком. — Ты о ней не знал даже! Ты не указан как отец! Ты ей никто!

— Есения, успокойся, — он обнял её. Сильно, так, что она не могла дёргаться. Прижал к себе, как тогда, пять лет назад. Кинул сигарету в снег. — Успокойся, слышишь?

— Кость, ты поиграешься с ней, как со мной, и бросишь, — она уткнулась лицом ему в грудь, голос сорвался на шёпот. — А она будет тебя ждать.

— Не бросал я тебя, — он говорил тихо, но твёрдо, каждое слово врезалось в тишину ночи. — Когда с зоны откинулся — я пришёл к твоей бабушке. Сразу. Как только в город вернулся. В тот же день.

Она замерла.

— Она меня прогнала, — он выпустил дым в небо, посмотрел на звёзды, которые едва проглядывали сквозь тучи. — Молчала. Дверь не открывала. Я приходил раз, другой, третий. Стучал, звонил, кричал бывало. Она сказала, чтобы я не позорил ни себя, ни тебя. Что ты в Самаре, жизнь строишь. Что у тебя другой есть. Что я тебе не нужен.

— Неправда, — прошептала она. — Неправда.

— Я не знал твоего адреса. Телефона не знал. Я искал. Через пацанов, через знакомых, через ментов. Никто не знал. — он помолчал. — Я ждал. Думал, приедешь. К бабушке. На лето. На праздники. Но ты не приезжала. Ни разу за пять лет.

Она подняла голову. Смотрела на него. Слёзы застыли на ресницах.

— Пожалуйста, — прошептала. — Верни мне её. Я заберу и уйду. И ты больше никогда...

— Только поедем ко мне, — сказал он. — Прямо сейчас. Втроём.

— Зачем мы тебе, Кащей? — она почти кричала. — Зачем?!

Он взял её лицо в ладони. Грубые, холодные, но такие родные.

— Потому что я люблю тебя, — сказал он. — И не наигрался. И не наиграюсь. Никогда.

Она смотрела на него. Дышала. Не могла вымолвить ни слова.

Сейчас ей было всё равно.

Всё равно, что подумают другие. Что скажут в школе. Что решат в ресторане. Что подумают родственники, когда они не придут домой ночевать.

Всё равно, что она клялась себе не быть с ним. Что строила из себя сильную. Что убегала.

Она устала. Устала бороться. Устала доказывать. Устала быть одна.