«Бардовая капля» || Кащей

Из дневника Есении Волконской:

«Лучше я буду одна. Чем я буду мёртвой.»

Ещё секунду назад они целовались, прижавшись к стене в коридоре.

— Уходи... — прошептала она, не размыкая губ. — Пожалуйста.

Его руки сжали её талию сильнее.

— Не появляйся здесь никогда, — голос дрожал, но она держалась. — Прошу тебя.

Кащей отстранился. Посмотрел на неё — в глаза, в которые смотрел когда-то по ночам, когда они лежали на узком диване в бабушкиной квартире и слушали, как дождь стучит по крыше. В его взгляде было что-то, чего она не видела раньше. Не злость. Не обиду. Понимание.

— Почему? — спросил. Голос сел, стал хриплым, чужим.

— У меня есть молодой человек, — сказала она, отступая на шаг. — Он меня любит.

— А ты его?

Молчание.

Она не могла ответить. Не могла сказать «да» — потому что это было бы ложью. Не могла сказать «нет» — потому что это значило бы, что она всё ещё любит того, кого проклинала пять лет.

— Ну, я так и думал, — он усмехнулся криво, безрадостно. — Есень, поехали ко мне. Ты, дочка... Жить по-другому начнём.

Она закрыла глаза. Представила: его квартира, высокие потолки, кожаный диван, утро, она готовит завтрак, Саша бегает по коридору, он выходит из спальни, ещё сонный, треплет дочку по голове, она смеётся, он целует её в макушку...

А потом представила другое Страшное.

«Несколькими часами ранее. Школа.»

— Суворов, стоять! — Есения поймала парня, который нёсся по коридору, чуть не сбив первоклашку с портфелем.

— Бля.. блин, ну, Есения Васильевна, — Марат затормозил, перевёл дыхание, поправил сумку на плече. — Меня пальто ждёт. На улице холодрыга, а он без шапки. Совсем озверел, короче.

Она оттащила его за локоть за угол, подальше от посторонних ушей.

— Я тебе сказала, чтоб в школе так не выражался. — Она понизила голос, оглянулась по сторонам. — Который тебя вчера остановил. Кто это?

Марат усмехнулся. Нагло, с прищуром, как умел только он.

— А что? Понравился?

Она отвесила ему лёгкий подзатыльник — по-свойски, как старшая сестра. Без злости, но со всей серьёзностью.

— Не умничай.

— Автор наш, — Марат почесал затылок, улыбнулся. — Я вам говорил давно про него. Помните?

— Авторитет? — уточнила она, хотя уже знала ответ.

— Ну да, — в голосе Марата прозвучала гордость. Такая же, как у Миши, когда он рассказывал про свои дела. — Я вот ещё чуть-чуть — и таким же стану.

— Станешь, станешь, — она отпустила его локоть, вздохнула. — Давай, иди. Замёрзнешь. И пальто своему скажи, чтоб шапку надевал. Не вырос ещё без шапки ходить.

Он убежал, только пятки засверкали.

Есения подошла к окну. Облокотилась о холодный подоконник, смотрела на школьный двор, на голые деревья, на серое небо.

Авторитет.

Авторитет — это не просто скорлупа, не шестёрка, не боец. Это тот, за кем идут. Тот, кого слушаются.  И тот, кто никогда не возвращается домой просто так. Потому что у него всегда есть враги. Потому что его слабое место — это его любовь. А любовь — это женщина. А женщину рано или поздно найдут. Или её ребёнка. Или её брата. Или её бабушку.

Она закрыла глаза.

«Настоящее время. Коридор бабушкиной квартиры.»

Она открыла глаза. Кащей стоял напротив, ждал ответа.

— Не поеду, — сказала Есения. Твёрдо. Так, как говорят, когда решение принято и назад дороги нет. — Уходи.

— Есень...

— Уходи, Кащей. — Она подняла голову, смотрела ему прямо в глаза. — Ты услышал меня. Я не хочу, чтобы ты появлялся здесь. Никогда.

Он сжал челюсть. Желваки заходили ходуном. В глазах — боль, злость, непонимание. И что-то ещё. Страх? Он боялся её потерять? Или боялся, что она права?

— Ты чего боишься? — спросил тихо. — Скажи мне. Чего?

Она не ответила.

Потому что если бы сказала — пришлось бы признать вслух. Признать, что она боится не за себя. Боится, что Сашу украдут, чтобы давить на него. Боится, что её саму тронут, чтобы сломать его. Боится, что он не вернётся с очередной стрелки. Боится, что она снова останется одна. Боится, что дочка будет плакать на похоронах отца, которого едва узнала.

— Я не боюсь, — сказала она. — Я просто... не хочу.

— Врёшь, — он шагнул вперёд, взял её за плечи, заглянул в глаза. — Я врунов чую, Есения. Ты всегда врать не умела. У тебя уши краснели, когда ты мне говорила, что не ревнуешь. Сейчас уши красные. И глаза в пол. Ты всегда в пол смотришь, когда врёшь.

— Пожалуйста, уйди, — она заплакала. Слёзы потекли сами, она не могла их остановить. — Пожалуйста.

— Я вернусь, — сказал он, выходя из квартиры. Обернулся на пороге. — Я всегда возвращаюсь, Есения. Ты это знаешь.

Дверь за ним закрылась.

Следом за ним зашёл Миша. Он стоял в коридоре, наверное, всё слышал. Опустился на корточки, когда Есения сползла по стене вниз, села на пол, обхватив колени руками.

— Сень, ты чего? — он положил руку ей на плечо. — Он сделал тебе что-то? Я сейчас...

— Не надо, — она схватила его за руку. — Не надо, Миш. Он... ничего не сделал.

— Тогда почему ты плачешь?

А она молчала. Мотала головой отрицательно — и всё. Вроде сделала всё правильно. Прогнала его. Защитила семью. Почему же ей так противно и плохо? Почему сердце разрывается на части? Почему она чувствует себя предательницей?

— Есения, скажи, пожалуйста, что случилось? — он гладил её по волосам, было видно, что он переживает. — Почему он вообще здесь? Он ко мне приходил?

— Ко мне, — выдохнула она. — Он... отец Саши.

Слова вырвались сами. Она скрывала эту правду от всех пять лет. От бабушки. От Миши. От Дениса. От всех, кто её окружал. А теперь сказала — и стало легче. И страшнее одновременно.

Миша поднялся на ноги, ошарашенный. Посмотрел на неё, на дверь, снова на неё. Помолчал. И ушёл в кухню.

Она думала — осудил. Отвернулся. Испугался.

Он вернулся через несколько секунд. Стоял в дверях, смотрел на неё. В руках — стакан воды.

— Ты меня осуждаешь? — подняла на него голову Есения, когда он протянул ей стакан.

— Я всегда буду за тебя, — сказал он. Просто. Без пафоса. — Ты же знаешь. Давай, вставай. Холодно на полу сидеть.

Она взяла его руку, поднялась. Вдвоём дошли до дивана в зале. Сели. Сидели минуту молча, будто каждый собирался с мыслями.

— Помнишь, когда меня родители к бабуле отправили на всё лето? — спросила Есения, глядя в одну точку на стене.

— Помню, — Миша усмехнулся. — Ты тогда ещё психовала на всю Самару. Говорила, что это ссылка, что тебя никто не любит, что ты сбежишь в Москву.

— Я дура была.

— Была. — Он улыбнулся. — Ну и что дальше?

— Костя... Кащей, комнату снимал. В которой мы с Сашей сейчас. И я не знаю... всё закрутилось как-то неожиданно.

«Казань. 1984 год. Конец июня.»

Есения сидит на лавочке во дворе. Ночь, темно, свежий воздух, и слышно только, как вдали кто-то ругается матом и как поют сверчки. Рядом сидит Кащей, курит сигарету, а его рука приобнимает её за плечи — «чтоб не замёрзла», хотя она уже и так сидит в его ветровке. На ней самой — лёгкий сарафан, и она дрожит, но не от холода.

— Кость, кажется, я тебя люблю, — сказала она, глядя на звёзды. Они висели над ними низко, казалось, можно рукой достать.

— Тебе кажется, — он смотрел всё так же вперёд, выпуская дым.

— Не кажется, — уже твёрже сказала она. Повернулась к нему, заглянула в лицо.

Кащей повернул голову к девушке. Долго смотрел. Потом задвинул прядь волос за её ухо. Пальцы задержались на щеке. Грубые, твёрдые, но такие осторожные.

— Значит, не кажется, — прохрипел он в её губы, затянув в поцелуй.

«Настоящее время. Квартира бабушки.»

— И в общем, когда... переспали, — Есения запнулась, но продолжила. — Он пропал. Он меня не искал, хотя знал, где живёт бабуля. Значит, было нормально и без меня. А самое противное, знаешь что?

— Что? — Миша смотрел на неё внимательно, не перебивая.

— Что я Денису изменила, — сказала она, сжимая в руке стакан. — Вчера. Я себя шлюхой чувствую, Миш. Мразью настоящей.

Брат обнял её. Сильно, по-родному. Стало тепло. Чуть легче. Легче от того, что она может выговориться кому-то и быть уверенной, что это не выйдет из этой комнаты.

— Так это он про тебя говорил, — сказал Миша тихо.

— Что говорил?

— Мы сидели в качалке, он выпил немного. Начал говорить... — Миша замолчал, подбирая слова. — Говорил, что была у него одна девушка. Самая красивая. Что каждую бабу с ней сравнивал — и никто не подходил.

Есения слушала, сжимая кулон в пальцах. Кулон нагрелся, стал тёплым.

— Миш, что мне делать? — прошептала она.

— Делай так, как сердце говорит, — он погладил её по голове. — Я бы на твоём месте... тоже выбрал этого задрота. То есть, комсомольца этого.

— Ты же сам группировщик, — она слабо улыбнулась.

— Поэтому и говорю, как бы выбрал, — он усмехнулся. — Есень, я всегда встану за тебя. Даже если надо будет пойти и лицо Кащею начистить. Он, конечно, авторитет, и меня за такое могут... Но ради тебя — пойду.

Она поцеловала его в макушку. Как в детстве.

— Давай я с Сашей поиграю, — сказал он, поднимаясь. — Одна полежи.

— Спасибо, — выдохнула она.

Есения лежала в полной темноте. Смотрела в потолок. В руке крутила кулон — бардовую каплю, которая тускло блестела в свете уличного фонаря.

Что делать?

Она думала о Мише. О том, как он вырос. Она совсем не заметила — когда это случилось? Когда он перестал быть маленьким мальчиком, который бегал за ней по квартире, который боялся темноты, который просил почитать на ночь? Когда стал мужчиной — с широкими плечами, с твёрдым взглядом, с этой его новой, взрослой серьёзностью?

Она даже завидовала той девочке, с которой он начнёт встречаться. В хорошем смысле. Потому что Миша будет любить её. По-настоящему. Как умеют любить только такие, как он — добрые внутри, но научившиеся быть жёсткими снаружи.

А потом мысли вернулись к нему.

К Кащею.

«Я вернусь», — сказал он. И ушёл.

Не стал спорить. Не стал давить. Не стал кричать, угрожать, требовать. Просто ушёл.

Почему?

Потому что поверил, что она не хочет? Или потому что понял, что она врёт, и решил дать время?

Что делать? Как дальше быть?

Есения перевернулась на бок, поджала колени к груди, обхватила их руками.

Она любила его пять лет. Пять лет ненавидела. Пять лет ждала. А теперь, когда он вернулся, она его прогнала.

Потому что боялась.

Но страх — это не любовь. Страх — это трусость.

А может, это не трусость? Может, это материнская мудрость? Может, она просто защищает дочку от жизни, в которой мужчины не возвращаются домой?