«Бардовая капля» || Кащей

Из дневника Есении Волконской:

« Я так и не научилась врать ему. Потому что я люблю его. И ненавижу себя за эту любовь.»

«Дождись меня. Я приеду — и поговорим. Есения Тилькина».

Она держала в руке эту записку, когда проснулась рано утром. В голове уже работал собственный будильник — тот, который никогда не подводил, который поднимал её в шесть утра каждый день, чтобы успеть на работу, чтобы покормить Сашу, чтобы собрать Мишу в школу.

Она сжала челюсть, смяла бумажку и кинула на то же место, откуда взяла. На его подушку.

Собрала по комнате свои вещи. Долго думала, как оставить квартиру открытой. Нельзя же просто так уйти, бросить дверь незапертой.
Она постучала в квартиру напротив.

— Здравствуйте, а вы соседа своего знаете? — спросила пожилую женщину, которая открыла дверь.

Бабуля лет шестидесяти, в халате, с бигуди на голове, оглядела её с ног до головы. Взгляд — цепкий, оценивающий, с прищуром.

— Костю? — переспросила. — Знаю, знаю. А что, случилось чего?

— А вы можете ему ключи передать? — Есения протянула связку. — Мне бежать нужно, а дверь оставлять открытой нельзя.

— Да передам, — женщина взяла ключи, задержала взгляд на лице Есении. — А ты кто будешь-то?

Есения замялась на секунду.

— А я домработница его, — сказала, улыбнувшись.

И начала спускаться по лестнице. Бегом. Пока не передумала. Пока не вернулась. Пока не рухнула в его постель и не сказала: «Никуда я не уйду. Жду».

Она бежала к своему дому. Снег хрустел под ногами, дыхание вырывалось белыми клубами, сердце колотилось где-то в горле.

В голове всё путалось.

Но одна мысль не покидала её: как смотреть в глаза Денису?

В школе она только и делала, что избегала его.

Уходила в кабинет раньше, чем он успевал подойти. Задерживалась после уроков, чтобы не столкнуться в коридоре. Обедала не столовой, а у себя, за закрытой дверью.

Ей было стыдно.

Стыдно смотреть в его глаза. Стыдно улыбаться ему, целовать, будто ничего не было. Будто она не изменщица. Будто её губы не целовали другого прошлой ночью. Будто её тело не помнит его рук.

— Котёнок, — Денис догнал её в коридоре после шестого урока, взял за локоть. Голос мягкий, участливый. — Может, фильм посмотрим? Я кассету новую купил. «Курьер» называется, слышала? Говорят, смешной. Вместе с Сашей посмотрели бы.

Она выдернула руку. Слишком резко. Слишком грубо.

— Нет, — сказала, глядя куда-то мимо его плеча. В стену. В окно. Куда угодно, только не в его глаза. — Я хочу одна побыть. Ну, точнее, с Сашей вдвоём. Ты не обижайся, ладно?

— Да какие обиды, — он улыбнулся той своей мягкой улыбкой, от которой у неё всегда теплело внутри. Поправил очки. — Я всё понимаю. Ты устала, дел много. Концерт этот новогодний, репетиции... Я же вижу, как ты выматываешься.

Он приобнял её за плечи. Жест был привычным, домашним, и от этого стало только хуже.

Она скинула руку.

— Ну, люди же, Денис, — сказала, отступая на шаг. Слова вышли резче, чем хотелось.

Он замер. В глазах мелькнуло недоумение. Потом боль. Короткая, острая, которую он быстро спрятал. Он ничего не сказал. Просто кивнул и пошёл в другую сторону.

Есения стояла в коридоре, смотрела ему вслед и чувствовала, как что-то рвётся внутри. Хорошее, правильное, настоящее. То, что она строила пять лет.

Она разрушила это за одну ночь.

За одну ночь с человеком, который разрушил её жизнь пять лет назад.

Дома она была только с дочкой.

Миша шлялся по улице — как всегда, вернётся поздно, побитый, молчаливый. Бабушка ушла к подруге в соседний дом. А Есения наконец-то осталась вдвоём с ребёнком.

Она выглядела по-домашнему. Чёрный шёлковый халат чуть выше колен, распущенные мокрые волосы, никакого макияжа. Такая, какая есть. Без масок. Без брони.

Саша сидела на ковре, рисовала, высунув язык от усердия. Цветные карандаши разбросаны по всему полу, альбомный лист придерживала маленькой рукой, чтобы не ёрзал. Есения смотрела на неё и думала: неужели этот человек — её дочь? Неужели это маленькое существо с папиными кудряшками и папиным упрямством — её?

— Саш, — спросила она, присаживаясь рядом. — А тебе здесь нравится?

— Ну да, — Саша не оторвалась от рисунка. Язык высунут, брови нахмурены — вся в него.

— А хочешь, мы с тобой обратно в Самару поедем? — Есения провела пальцами по дочкиным волосам. — Помнишь, ты там в садик ходила? У тебя там подружки были.

Саша подняла голову. Посмотрела серьёзно, как взрослая.

— Я не знаю, — сказала. — А Миша поедет с нами?

— Наверное, нет, малыш, — Есения вздохнула. — Но нам же и вдвоём хорошо.

— Хорошо, — Саша кивнула. — А зачем мы тогда сюда приезжали?

— Как зачем? — Есения улыбнулась, но улыбка вышла кривой. — В гости к бабуле.

Вариант переехать в Самару был хорошим. Квартира, которая осталась от родителей, стояла на продаже, но ещё не была куплена. Она всё ещё была собственностью Есении. Можно было собрать вещи, сесть на поезд и уехать. Начать новую жизнь. Ту, в которой нет Кащея. Ту, в которой есть только Саша, работа и тишина.

Но зачем она тогда приехала сюда? Зачем вернулась в этот город? Зачем каждый вечер выходит на сцену, зная, что он сидит в зале?

Она не хотела отвечать на эти вопросы.

В дверь постучали.

Не позвонили — постучали. Коротко, требовательно, так, что задребезжало стекло в кухонной дверце.

— Миша пришёл, — сказала Есения, поднимаясь. — Ты сиди, рисуй. Я сейчас.

Зашаркала тапочками по коридору. Открыла дверь, не спрашивая кто. Некому было приходить, кроме родственников.

На пороге стоял Кащей.

Злой. С дикими глазами. И одновременно с каким-то странным светом в них. Будто он боялся, что её здесь не будет. И обрадовался, что она есть.

Кожаная куртка расстёгнута, на плечах — снег, волосы растрепаны. Дышал тяжело, будто бежал.

— Ты почему молчала всё это время? — спросил, не здороваясь, не разуваясь. Переступил порог, заполнил собой весь коридор.

Есения отступила на шаг. Прислонилась к стене, скрестила руки на груди.

— А зачем? — сказала холодно. — Ты тогда сделал свой выбор. Кинул меня одну. И как ссыкло молча сделал всё. Вчера просто минута слабости была. Вот и всё.

— Заткнись, — он шагнул вперёд. Голос низкий, тяжёлый, как удар. В нём — не злость даже, а что-то более опасное. Боль, которую он не умел выражать иначе.

— А что, Кость? — она подняла голову, смотрела ему прямо в глаза. — Неприятно слышать, что ты -  тварь?

— Пасть закрой, — он подошёл вплотную, навис над ней. Она чувствовала его дыхание, запах табака, морозного воздуха, опасности. — И слушай меня теперь. Внимательно слушай. И запоминай.

— Что слушать? — она не отступала. — Что ты снова уйдёшь? Что мне опять ждать? Что ты...

— Меня в тот день менты повязали, — сказал он, чеканя каждое слово, рубя воздух. — Прямо когда домой возвращался. И посадили. На три года дали.

Она смотрела на него. В груди всё сжалось. Воздух кончился.

— У тебя было ещё два года, — сказала тихо. — Ты знал адрес бабули. Если бы ты хотел, ты бы меня нашёл. Кость, я ждала тебя, понимаешь? Я готова была тебя принять. Даже если бы ты ушёл к другой в тот вечер от меня.

Он молчал. Смотрел куда-то в пол. Жевал скулами, желваки ходили ходуном. Кулаки сжаты, побелели костяшки.

— Мог, — сказал наконец. Голос сел, стал чужим. — Но... посчитал, что тебе так лучше. Без меня.

— Ты придурок, — выдохнула она.

И ударила его в грудь. Слабо, по-бабьи, не больно. Просто чтобы ударить. Чтобы он почувствовал хоть что-то из того, что чувствовала она.

Она отступила к стене, прислонилась спиной, закрыла лицо руками. Слёзы текли молча, беззвучно. Она научилась плакать так — чтобы никто не слышал. Чтобы никто не видел. Чтобы никто не жалел.

Он шагнул к ней.

— Не плачь, — сказал тихо. Пальцами вытер слёзы с её щёк. Грубо, неумело.

— Не говори мне, что делать, — она вытерла щёки ладонями, но слёзы всё текли.

— Буду, — он взял её лицо в свои ладони. Грубые, твёрдые, с мозолями, но осторожные.

И поцеловал. Сначала в лоб. Потом в щёки. Потом — в губы.

Она ответила. Потому что не могла не ответить.

— Мам, а ты скоро? — голосок Саши вынырнул из-за стены, тонкий.

Есения отстранилась. Вытерла лицо от слёз, поправила халат, провела руками по волосам.

— Да, маленькая, — сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Иди в комнату. Я сейчас.

Саша выглянула из-за угла. Увидела мужчину. Замерла.

Большие тёмные глаза уставились на Кащея. В них — и испуг, и любопытство, и что-то ещё, чего Есения не могла прочитать.

А потом подбежала и со всей силы ударила его по руке.

— Ты чего, Саш?! — Есения шагнула к дочке, но Кащей её опередил.

Он опустился на корточки, оказался с Сашей на одном уровне. Посмотрел на неё — в её большие, тёмные, такие знакомые глаза. В его лице что-то дрогнуло.

— Он тебя обидел! — Саша нахмурилась, сжала кулачки. Губы дрожали, подбородок трясся. — Я видела, как мама плакала!

— Никто не обижал, — Кащей улыбнулся. Впервые за день. Настоящей, тёплой, какой-то детской улыбкой. Такой, какой Есения не видела пять лет. — Она это... от счастья. Да, мам?

Он посмотрел на Есению. Сделал акцент на последнем слове.

Есения кивнула. Язык не повернулся сказать «нет».

— Точно? — Саша недоверчиво прищурилась. Сложила руки на груди, точь-в-точь как Есения минуту назад.

— Да, Саш, — Есения присела рядом. — Извинись и иди в комнату.

Саша посмотрела на маму, потом на мужчину. Сказала тихо-тихо:

— Простите.

Так тихо, что, казалось, слышала только сама Саша. И убежала, шлёпая босыми ногами по паркету.

Кащей поднялся.  Есения видела, как дрогнули его руки, когда он опустил их в карманы.

— Она моя? — спросил. Не оборачиваясь. Разглядывая квартиру, в которой не был столько лет.

Есения отрицательно покачала головой, хотя он не видел.

— Она только моя, — сказала твёрдо. — Слышишь? Моя. И ничья больше.

— Я не отнимать пришёл, — он повернулся к ней. В глазах — усталость, боль, и что-то ещё. Твёрдое. Решительное. — Я пришёл вернуть.

— Зачем ты мне всё это сейчас сказал? — спросила она, поднимая на него глаза. — Зачем пришёл?

— Потому что я до сих пор о тебе вспоминаю, — он смотрел на неё в упор. Ни тени сомнения. Ни капли лжи. — Потому что ты мне снишься. Потому что я каждую бабу с тобой сравниваю. И потому что... люблю.

Она закрыла глаза. Слова упали в тишину коридора, тяжёлые, как камни. Каждый камень ложился на сердце.

— Ничего не будет, — сказала она. — Ты же понимаешь?

Он шагнул вперёд. Положил ладонь на стену рядом с её головой. Наклонился. Глаза — чёрные, бездонные.

— Нет, — сказал тихо. — Не понимаю. Объясни.

Она молчала.

Он ждал.

Из детской доносился шорох карандашей. Где-то на кухне капал кран. В соседней квартире заиграло радио.

— Уходи, — сказала она.

— Не уйду.

— Кащей...

— Скажи, что не любишь, — он перебил её. Голос твёрдый, спокойный. — Скажи, что я тебе не нужен. Скажи, что тот твой учитель... что он тебе дороже. Скажи — и я уйду.

Она открыла рот.

Закрыла.

Открыла снова.

— Не могу, — прошептала.

Он улыбнулся. Криво, горько, но глаза загорелись.

— Тогда не выгоняй.

— У меня есть Денис, — она упёрлась ладонями ему в грудь. — Я не могу... я не хочу... он хороший человек.

— А я плохой? — спросил он.

— Ты... другой.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я пять лет тебя искал. Я в Самару приезжал. Я к бабке твоей приходил, когда ты ещё не вернулась. Я выяснял, где ты. А ты вернулась и молчала.

— Я не знала...

—  Не хотела знать. — Он взял её за руку, прижал к своей груди. Сердце билось ровно, сильно. — Я тебя не отпущу больше. Слышишь? Никуда не отпущу.

Она выдернула руку.

— Это не ты решаешь.

— А кто? — он усмехнулся. — Ты? Ты уже решила. Вчера. Когда осталась.

Она отвернулась к стене. К обоям в цветочек, которые бабушка клеила ещё в прошлом году. К старым фотографиям в рамках.

— Уходи, — повторила. Но голос уже не слушался.

— Есения, — он развернул её к себе. — Посмотри на меня.

Она посмотрела.

— Я всё исправлю, — сказал он. — Я рядом буду. Я с ней познакомлюсь, с дочкой.

— Она маленькая, — прошептала Есения. — Она не поймёт.

— Поймёт. — Он погладил её по щеке. — Она твоя. Значит, умная.

Она почти рассмеялась. Сквозь слёзы.