«Бардовая капля» || Кащей

Из дневника Есении Волконской:

«Я знаю, что завтра буду ненавидеть себя. Но сейчас, в эту минуту, я дышу им. И готова задохнуться. Потому что лучше задохнуться от любви, чем медленно умирать от её отсутствия.»

Они сидели в кафе, о котором Есения даже не слышала. Маленькое, полуподвальное, с красными лампами и тяжёлыми портьерами на окнах. Место, где не принято спрашивать документы. Где официанты знают постоянных клиентов по именам. Где в углу за столиком двое крепких мужиков играют в карты, поглядывая по сторонам, а у стойки бармен протирает стаканы и делает вид, что ничего не замечает.

Они сидели друг напротив друга. Первым делом, что принёс официант — графин водки, две рюмки и закуску. Солёные огурцы, чёрный хлеб, сало с прожилками.

— Собрался меня пьяным до дома вести? — Есения положила подбородок на ладонь, смотрела на него хитрым, прищуренным взглядом. В голове шумело от предвкушения — от водки, от него.

Кащей усмехнулся. Разлил. Рюмки звякнули — тонко, почти музыкально.

— Я бухой вожу лучше, чем трезвый, — он поднял свою рюмку, глядя на неё поверх стекла. Глаза у него были тяжёлые, спокойные, такие, от которых мурашки бегут по коже. — Так что не волнуйся, красота. Живой и невредимой доставлю. — Он повернулся к официанту, который замер у столика. — Володь, принеси ещё пожрать. Чего-нибудь,мясо там, горячее. Чтоб даме понравилось.

Официант кивнул, растворился в полумраке.

Кащей разлил по рюмкам. Поднял свою. Смотрел на неё спокойно, властно, как на вещь, которую уже приобрёл, но ещё не распаковал.

— Ну, будем?

— Будем, — ответила Есения, чувствуя, как сердце ухает куда-то вниз.

Чокнулись. Выпили залпом. Водка обожгла горло, растеклась теплом по груди. Она сморщилась, выдохнула, мотнула головой. Непривычно. Она почти не пила после рождения Саши. Но сейчас — сейчас хотелось. Хотелось забыть, кто она. Хотелось быть просто девушкой на свидании с мужчиной, от которого у неё подкашиваются колени.

— Давай вторую, — Кащей налил снова. Не спрашивая. Просто взял и налил. — Сразу за знакомство.

— А первая за что была? — она улыбнулась, чувствуя, как отпускает напряжение.

— За встречу, — он пожал плечами. — Две разные вещи. Встреча — это когда случайность. Знакомство — когда выбор.

— Ты меня споить хочешь? — она взяла рюмку, но пить не спешила. Смотрела на него сквозь прозрачную жидкость. — Кащей, я тебя предупредить должна. У меня мужчина есть.

Он замер на секунду. Рука с рюмкой застыла в воздухе. Потом усмехнулся. Широко, нагло, так, что в глазах заплясали чёртики. Но в глубине — что-то холодное, опасное.

— И зачем сюда пошла тогда?

— Так не ты ли вчера меня фактом поставил? — она приподняла бровь. — Что довезёшь. Что в кафе отвезёшь. Я слово дала — пришла.

Он хмыкнул. Поставил рюмку на стол, откинулся на спинку стула. Разглядывал её долго, пристально, как разведчик, который оценивает противника. Или как хищник, который выбирает момент.

— Слово, значит, держишь, — сказал он наконец. — Это хорошо. Я таких баб уважаю. Которые знают, что сказали — за это и отвечают. — Он взял рюмку, поднял. — За баб, которые слово держат. Редкость нынче. Особенно в вашем деле.

— В каком это — в нашем?

— В учительском, — усмехнулся он. — Там же одни бабы. И все языком треплют, а как до дела — так в кусты.

Выпили. Есения закусила огурцом, поморщилась от соли.

— А ты, я смотрю, баб не жалуешь.

— Жалую, — он налил себе третью, но пить не стал. Поставил рюмку, отодвинул. — Только тех, которые дело знают. А болтушек — нет. Болтушки опасные. Слово не держат. Язык за зубами не умеют держать. А в нашем деле это — смерть.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Взял со стола солёный огурец, откусил, прожевал медленно, не торопясь.

Он говорил спокойно, буднично, как о чём-то обыденном. И от этого спокойствия становилось страшно. Потому что он не играл. Он действительно так жил.

Вечер прошёл лучше, чем Есения себе представляла.

Они смеялись. По-настоящему. Он рассказывал про Казань — про старые улицы, про Волгу, которую перекрывают льды зимой, про свои молодые годы.

—  Ты-то как, красота? Откуда в Казани взялась?

— Из Самары, — ответила Есения, чувствуя, как напряглось всё внутри.

— Из Самары? — он усмехнулся. — Хороший город. Я там не был никогда. А что привело?

— Родители умерли, — сказала она коротко. — Пришлось переезжать к бабушке.

Он посмотрел на неё. Без жалости. Без сочувствия. С каким-то странным, почти звериным вниманием.

— Сочувствовать не буду, — сказал он. — Не люблю жалеть. И жалеть себя не люблю. Но уважаю тех, кто не сломался. Ты, я смотрю, не сломалась.

— А ты откуда знаешь? — она усмехнулась. — Может, я внутри вся сломанная.

— Может, — он кивнул. — Но снаружи — держишься. А это главное. Держаться — это половина дела. Вторая половина — не сдохнуть, пока держишься.

Она засмеялась. Неожиданно, легко, как в детстве.

— Мрачно ты мыслишь, Кащей.

— Реалистично, — он поправил. — Жизнь она такая. Не сахар. Но ты, я смотрю, сладкого и не просишь.

— Не прошу, — она подняла рюмку, которое принёс официант. — Я вообще ничего не прошу.

— А зря, — он поднял свою рюмку. — Просить надо. Иногда просьба сильнее приказа. Приказ можно не выполнить. А просьбу — если она от нужного человека — не выполнить нельзя.

— И кто нужный человек?

— Тот, кто потом за тебя ответит, — он выпил, не чокаясь.

Есения пила лимонад. После второй рюмки она больше не притронулась к водке. А он выпил три — и сидел, будто вообще не притрагивался. Лицо спокойное, руки твёрдые, голос ровный. Только глаза стали темнее. И взгляд — тяжелее. Хозяйский.

Машина остановилась у её подъезда. Не того, чужого, а настоящего. Она сама не заметила, как сказала ему правильный адрес. Или он уже знал. Он вообще, казалось, всё знал,но внимания не обратил.

— Увидимся ещё? — спросил он, повернув голову к девушке, которая уже открывала дверь. Голос спокойный, но в нём — сталь. Он не спрашивал. Он требовал ответа.

Она замерла. Посмотрела на него. В темноте машины его глаза казались чёрными ямами, бездонными, пугающими.

— Думаю, что нет, — сказала она легко. Так легко, что сама себе не поверила.

Он схватил её за плечо. Резко. Развернул к себе. Пальцы впились в кожу — больно, но она не дёрнулась. И затянул в поцелуй.

Тяжёлый. Грубый. Жадный.

Не спрашивая. Не сомневаясь. Беря своё.

А она ответила.

Она думала об этих губах пять лет. Пять лет ей снилось, как она целует его. Пять лет на месте чужих мужчин она представляла его — его руки, его запах, его дыхание. И вот он здесь. Настоящий. Грубый. Живой.

Он отстранился первым. Дышал тяжело, смотрел в упор.

— Ну так что? — голос низкий, хриплый, с той самой ноткой, от которой у неё подкашивались колени. — Едем?

— Едем, — выдохнула она.

Она не помнила, как оказалась в его квартире. Помнила только темноту. Его руки. Его запах. Его дыхание на своей шее.

Квартира была огромной. Есения почти ничего не разглядела — только силуэты дорогой мебели, высокие потолки, тяжёлые шторы на окнах. В коридоре пахло кожей, табаком и его одеколоном.

— Стой, — она упёрлась ладонями ему в грудь, когда он потянул её за собой в спальню. — Подожди. Я не могу. Меня дома ждут.

Он отстранился. Посмотрел сверху вниз. Взгляд — спокойный, холодный, но в глубине — огонь.

— Ну ты не маленькая, — сказал он. Голос ровный, но в нём — сталь, не терпящая возражений. — Позвони. Скажи, что не придёшь. Или что задерживаешься. Или что хочешь. Но чтобы вопросов не задавали.

Он разулся, повесил своё пальто. Кивнул в сторону прихожей.

— Вон телефон. На тумбе. Пользуйся.

Сам открыл холодильник, достал чакушку, отпил прямо из горла. Стоял, прислонившись к косяку, и смотрел, как она набирает номер. Не сводя глаз. Контролируя каждое движение.

Набрав номер, она ждала долго. Сердце колотилось где-то в горле. Боялась, что разбудит всех, хотя было всего десять вечера.

— Алло? — голос Миши.

— Алло, Миш, — она говорила шёпотом, хотя зачем? Он не слышал её из спальни. Но ей казалось, что он слышит всё. — Я сегодня не приду. Я у Натальи Геннадьевны останусь. Мы для новогоднего концерта сценарий пишем.

— Ну, Есень, — брат зевнул. — Куда столько работать? Ты ж и так с утра до ночи...

— Всё, Миш, целую, — перебила она. — Я там купила мороженое, как ты любишь. В морозилку положила. Попробуй.

Она сбросила трубку. Повернулась.

Он стоял в двух шагах. Смотрел, как зверь на добычу. Нет — как волк на овцу, которая сама пришла в его логово.

— Всё? — спросил спокойно.

— Всё.

— Тогда идём

Она не знала, почему поехала. На первом свидании она даже руку дать не каждому могла. А тут — сразу к нему домой. Кому-то чужому она бы так не доверилась. Никогда.

Но он не был чужим.

Даже если он не помнил. Даже если для него она была новой, очередной, одной из многих. Для неё он был тем, кого она ждала пять лет.

И как бы вы поступили на её месте?

Даже если бы ей сказали: если будешь с ним — убьют, она всё равно была бы с ним. Потому что лучше провести последние минуты с ним, чем всю жизнь без него. Без его хриплого голоса. Без его тяжёлых рук. Без этого взгляда, от которого подкашиваются колени.

— Миша твой парень? — прошептал он ей в шею, кладя руки на талию. Губы у него были горячие, дыхание — с лёгким запахом табака и водки.

— Миша — мой брат, — выдохнула она. — Младший.

— Хорошая ты сестра, — он поцеловал её за ухом, провёл губами по шее вниз, к ключице.

Она хотела сказать что-то колкое. Что-то, чтобы не показаться слишком доступной. Но слова застряли в горле.

А что будет после этой ночи? Она уйдёт? Или расскажет ему всё?

Она решила: уйдёт. Молча соберёт вещи, пока он спит, и исчезнет. Постарается. Получит зарплату, заберёт Сашу и уедет обратно в Самару. Начнёт новую жизнь. Ту, в которой нет его. Ту, в которой она перестанет дышать им. Постарается.

Сейчас её не мучили мысли о его предательстве. Не мучил Денис. Не мучила та девушка, которую она видела с ним в ресторане. Не мучил вопрос, кто такой Кащей на самом деле и кем она покажется ему, если ляжет в постель на третьей встрече.

Ничего не мучило.

Только он.

Она лежала, смотрела в потолок. Он рядом. Тяжело дышал после того, как взял её — грубо, жадно, по-хозяйски, так, как она хотела. Так, как мечтала все эти пять лет. Нежно — потом. Нежность будет утром, если он не уйдёт. А сейчас — только страсть. Только животное, первобытное, настоящее.

Повернул голову к ней. Взгляд упал на кулон, который одиноко висел на её шее. Тот самый. Бардовая капля.

Она почувствовала на себе его взгляд. Отвернулась к нему спиной, закрыла глаза, надеясь, что он не вспомнит. Чтобы потом не было проблем. Чтобы уйти было легче.

Только теперь она почувствовала на позвоночнике его пальцы. Он медленно водил вдоль него. По шраму.

Пальцы замерли. Он задышал чаще.

— Есения, — сказал он. Голос изменился. Стал ниже. Хриплее.

Она не ответила.

Он провёл пальцами по шраму снова. Вспомнил.

«Казань. 1984 год. Квартира бабушки.»

Она лежала на своём диване, обиженная на парня. Весь вечер прождала, чтобы пойти на свидание, на которое он её позвал. А он не пришёл. Где там шлялся — ей было не интересно. Она лежала в темноте, на улице уже ночь. В своей пижаме: майка на тонких лямках, пижамные штаны.

Он пришёл. Дверь хлопнула. А потом она почувствовала, как прогнулся диван.

— Обиделась? — в ответ молчание. — Ну, родная, ты должна понимать. Я просто так не проебал бы встречу с тобой. Там замес начался. Я вот только щас освободился. Мамая в больницу отвозил.

— Как в больницу? — она не подняла головы, голос — шёпотом.

— Пырнули ножом, — он сказал это буднично, как о погоде. — Врачиха сказала, ничего серьёзного. Полежит дня два — выпишут.

Он положил руку на её оголённую спину. Майка чуть задралась. Пальцы замерли.

— Это чё у тебя? — он водил по длинному рубцу, старому, белому, что тянулся вдоль позвоночника.

— Это я когда маленькая была, — она всё так же не поворачивалась. — Операцию делали. На что — не знаю, мама не говорила. Я как-то не интересовалась даже.

Она чувствовала, как его дыхание приближается. А потом — его губы на этом шраме.

«Казань. 1989 год. Квартира Кащея.»

Он водил пальцами по её спине. По шраму, который помнил. По коже, которую целовал пять лет назад.

Пазлы наконец-то сошлись.

Как только он узнал её имя — у директора ресторана, когда спросил, как зовут новую певицу. Есения. Имя редкое. Но мало ли совпадений.

Второе совпадение — что она приехала в Казань. Та самая Есения из Самары, которая приезжала к бабушке на лето. Которая жила в той самой комнате.

Третье — этот кулон.

Он помнил, будто вчера, как ходил с пацанами по рынку. Выбирал для неё подарок. Долго ходил, ничего не нравилось. А потом увидел эту цепочку с кулоном в виде капли.

Бардового цвета.

Почему бардового?

Потому что бардовый — нежный, элегантный и одновременно грубый цвет. Таким он видел её.

Она была такой. На виду. Для подруг, бабушки, его знакомых — для всех чужих людей — она надевала маску. Гордой. Неприклонной. Пофигисткой. Которая на всё наплевать, которой ничего не страшно.

А с ним она была нежной. Ранимой. Её могла ранить любая шутка в её адрес, сказанная кем-то. На людях она могла посмеяться, а дома — задуматься, накрутить себя, расплакаться в подушку.

Родители учили её: нельзя показывать слабость. Слёзы — это немощь. Плакать можно было наедине с собой, но не при ком другом.

Она не плакала, когда ей говорили обидные слова. Не плакала, когда было тяжело. Не плакала, когда падала с велосипеда, сдирая кожу с коленей.

Только при нём.

Один раз показала свою слабость. А он показал ей, что она не должна быть сильной. Это сделает он за двоих.

И капля — как слеза, которую она ненавидела показывать. Но он принял эту слезу. И сделал её красивой.

«Казань. 1983 год.»

— Ты просто идиотка! — он шёл, ругался на неё, вытирал рукавом кровь с носа. — Я тебе чё сказал? Не шляться, когда темно! Ты какого хуя попёрлась?!

Она шла сзади, смотрела на асфальт. Слёзы текли по щекам, но она молчала. Всё случилось быстро. Она шла от общежития Наташи — две минуты ходу, что могло случиться? Случилось. Двое парней прижали её к стене. Она закричала. А потом их отвлёк свист сзади.

Кащей стоял, засунув руки в карманы. Смотрел спокойно. Холодно.

— Не понял, вы с какого района?

Он был один против двоих. Не проигрывал, но и до победы было далеко. Разбитый нос, рассечённая бровь, но он не отступал.

— Милиция! — крикнула Есения, увидев фары москвича, завернувшей за угол.

Те двое рванули так, что пятки засверкали.

Она шла за ним, смотрела на его окровавленный рукав, на сбитые костяшки. Стыд жёг горло.

— Прости, пожалуйста, — шептала она. — Прости.

Он остановился. Курил. Одна сигарета за полторы минуты. Потом вторая.

— Ну вот, — сказал зло, не глядя на неё. — Нахуя ты щас ноешь? Чем ты щас поможешь своими слезами? Башкой своей тупой думать надо было!

Она молчала. Слёзы капали на асфальт.

Он выкинул сигарету. Резко развернулся, взял её за руку, прижал к себе. Сильно. Так, что хрустнули рёбра.

— Хватит плакать, — сказал уже тише. — Всё нормально. Я не сдох. Ты цела. Всё.

Она вжалась в него так крепко, как только могла. Слышала, как бьётся его сердце — часто, громко. Он тоже боялся.

— Прости, Кость, — прошептала она в его куртку.

— Заткнись, — он поцеловал её в макушку. — главное, что целая.

«Казань. 1989 год.»

Он замер. Рука на её спине застыла. Потом он медленно, очень медленно провёл пальцами от шрама вверх, к шее. К кулону.