«Бардовая капля» || Кащей

Из дневника Есении Волконской:

«Я смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Я превращаюсь в ту, кем никогда не хотела быть — в женщину, которая врёт одному, бегает к другому и каждую ночь просит у Бога прощения. Но Он, кажется, меня уже не слышит. Или я разучилась молиться по-настоящему.»

«Школа. Учительская.»

Пахнет кофе, мелом и старыми книгами.  окном — снег, серое небо, бесконечный ноябрь.

— Сень, у нас скоро комитет для принятия в комсомол, — Денис сделал глоток чая из потрескавшейся кружки с надписью «Лучшему учителю». — Прийти посмотреть не хочешь?

Она стояла у зеркала, расчёсывала волосы. Чёрные, короткие, блестящие при свете.

— Ну, так-то можно, — протянула, разглядывая себя. — А когда?

— Десятого числа в пятнадцать часов. В актовом зале.

— Десятого... десятого... — она повторяла, перебирая в голове планы. — Думаю, можно. Я свободна, вроде бы.

Улыбнулась, подошла, оставила поцелуй на его щеке. Денис смутился — как в первый раз, — отвёл взгляд, но рукой накрыл её ладонь.

А она в этот момент почувствовала себя мразью.

Самой настоящей.

У неё есть семья.

У неё есть Денис. Хороший, надёжный, любящий. Он смотрит на неё так, будто она — главное чудо в его жизни. Он ждёт её после школы, провожает домой, приносит кофе в учительскую, не задаёт лишних вопросов. Он никогда не поднимет руку, не изменит, не исчезнет на пять лет без единого слова.

У неё есть дочка. Саша. Маленькая, с кудряшками и папиными глазами, которые она каждый день видит в зеркале и каждый день заставляет себя не думать, чьи они.

Бабушка, которая ждёт её вечером с горячим ужином. Миша, который стал чужим за последние месяцы, но всё ещё — брат.

А она соглашается на свидания с тем, кто должен остаться в прошлом. Кто не имеет права мешать её настоящему.

На миг представила: Денис заходит в кафе. А она сидит за столиком, красивая, при параде, напротив Кащея. Который смотрит на неё хозяйским взглядом, держит за руку, что-то шепчет на ухо. Что он увидит в её глазах? Стыд? Вину? Или — что страшнее — счастье?

— Проводишь меня до дома сегодня? — спросила она, садясь рядом, беря в руки кружку.

— Да, конечно, — Денис улыбнулся. — Как обычно.

Она кивнула. Вроде бы день шёл даже хорошо. Солнце пробивалось сквозь мутные окна, ученики вели себя сносно, журналы заполнены, завтра — всего три урока.

Но её беспокоило другое.

Она даже не знала, как отменить встречу с Кащеем. Сказать прямо? Он не поймёт. Для него слово «нет» не существует. Не прийти? Найдёт. Он всегда находил.

Ну и пусть. Подождёт полчасика — и уедет. Ничего с ним не случится. Такой, как он, вечно ждать не привык. Быстро найдёт себе другое развлечение.

Так она себя успокаивала.

Из школы Есения вышла одна.

В последний момент Денис что-то пробормотал про заседание методического объединения, которое он забыл, про завхоза, который не может найти ключи от кабинета истории, про какую-то ерунду.

Она кивала, не слушая. Думала о своём. О том, успеет ли забежать в гастроном до закрытия. О том, хватит ли денег на масло и яйца. О том, что Саша просила новые карандаши — цветные.

— Пока, — сказала она, не глядя.

Денис что-то ответил, но она уже не слышала.

На улице мело. Казань накрыло снегом — не первым, а настоящим, зимним, злым. Ветер швырял в лицо колючие хлопья, ноги скользили по накатанному льду. Дворники ещё не везде прочистили, и тротуары превратились в каток.

В одной руке — пакет с тетрадями, в другой — авоська с продуктами, на плече — сумка. Она шла, балансируя, как канатоходец, боясь свалиться вместе со всем этим добром в сугроб.

— Есения Васильевна! — голос сзади. — Вам помочь?

Марат подбежал, тяжело дыша — видно, догонял.

— Да не утруждайся, — выдохнула она. — Я сама, тут осталось-то чуть-чуть.

— Давайте! — он уже выхватывал пакеты, не слушая возражений. Схватил авоську, тетради забрал, сумку оставил ей.

Она шла рядом, едва поспевая за ним. Марат шагал широко, легко, будто пакеты ничего не весили.

— Это, Есения Васильевна, — он вдруг замялся, потупился, что для Марата было редкостью. — Я чё попросить-то хотел... К вам же на дополнительные ходит Айгюль. Ахмерова, которая?

— Ну, ходит, — Есения покосилась на него. — А чего?

— Можете мне её номер телефона дать?

Она остановилась. Посмотрела на него. Марат Суворов, который всех посылает, который никого не боится, который в пятнадцать лет уже считается в группировке, — мнётся перед ней, как первоклашка.

— Понравилась?

Марат засмущался по-настоящему. Качнулся с пятки на носок, сунул руки в карманы, сжал челюсть так, что желваки заиграли. Уши покраснели даже на морозе.

— Ну... типа того.

— Могу, — Есения улыбнулась. Ей вдруг стало легко. Почему-то стало легко. — Но, Суворов, не дай бог ты мне девчонку испортишь своими этими понятиями. Я тебя сама лично убью, понял?

— Понял, понял! — он аж подпрыгнул от радости. — Всё чётко будет.  По-нормальному всё.

— Завтра подойдёшь ко мне, черкну тебе номер.

— Договорились!

Они уже почти дошли. До подъезда Есении — буквально один дом. Марат вдруг поставил пакеты на землю.

— Я щас, — шепнул.

И отошёл за припаркованную у дороги «Ниву». Есения не поняла этого жеста. Стояла, ждала, переминаясь с ноги на ногу от холода.

А потом услышала голос спереди.

— Маратка, ты чё, шкеришься от меня?

Сердце ухнуло в пятки.

Она узнала этот голос. Даже если бы оглохла, даже если бы забыла всё на свете — она бы узнала его из тысячи.

Марат вынырнул из-за машины, выпрямился, расправил плечи. Но Есения видела — он напрягся. Весь подобрался, как перед дракой.

— Да нет, Кащей, — сказал с натужной лёгкостью. — Просто шнурок развязался.

Кащей стоял в трёх метрах. Кожаное пальто, руки в карманах, на плечах — снег. Он осмотрел Есению — с головы до ног, медленно, хозяйским взглядом, — потом перевёл глаза на Марата.

— Маратка, — сказал он, доставая сигарету, прикуривая, щурясь от ветра. — У меня друг приезжает с Хабаровска. Встретить нужно. Ты помой машинку, а то как я человека на грязной встречу?

Он говорил спокойно. Буднично. Как о чём-то обыденном. Но Есения видела, как напрягся Марат. Как чуть заметно дёрнулась щека. Как сжались кулаки в карманах.

— Я провожу учительницу, — Марат кивнул в её сторону, — а то пакеты тяжёлые. И помою.

— Провожу твою училку, — Кащей шагнул вперёд. И не спрашивал. Просто забрал пакеты у Марата — одной рукой, будто они пустые. — Иди.

Марат посмотрел на Есению. Взглядом, который говорил: «Извините», хоть и не по понятиям. И ушёл. Быстро, не оглядываясь.

— Я сама донесу, — Есения шагнула к нему, протянула руку. — Дай сюда.

— Иди давай, — он не отдал. Просто пошёл вперёд, не оборачиваясь.

Ей пришлось идти за ним.

— А сегодня что-то скисла, Есения Васильевна. У нас свидание так-то, забыла уже? — он шёл широко, легко, будто за плечами у него не пакеты, а пушинки.

— А да, — она старалась, чтобы голос звучал ровно. — Хотела предупредить, что сегодня не смогу. Планы на вечер поменялись.

Он остановился.

Резко. Как вкопанный. Повернулся к ней — и она увидела этот взгляд. Зверский. Холодный. Такой, от которого кровь стынет в жилах.

— Я не понял, — голос тихий, но каждое слово врезается в воздух. — Ты меня кинуть захотела?

— Я...

— Плевать я хотел на твои планы, — перебил он. — В семь будь готова. Я заеду.

— Я ещё раз тебе говорю, — она сжала кулаки, чтобы голос не дрожал. — Я не пойду.

— Не пойдёшь вечером? — он усмехнулся. Страшно. Без веселья. — Значит, прямо сейчас пойдём.

Он схватил её за запястье. Крепко, до боли. Развернул в другую сторону — от её дома, в неизвестность.

— Мне больно! — вырвалось у неё. Она дёрнулась, попыталась вырвать руку. — Пусти!

Он сжал сильнее. Глаза — чёрные, непроницаемые. Ни тени сомнения. Ни капли жалости.

— Ладно, — выдохнула она, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Ладно! Пойдём в семь, как договаривались.

Он отпустил.

— Сразу могла бы так, — сказал спокойно. Будто ничего не случилось. И пошёл дальше, к её подъезду.

Вчера она показала ему совсем другой подъезд. Не старый, знакомый. Не тот самый, в котором когда-то жила бабушка. В котором они целовались на лестничной клетке. В котором он проходил мимо её комнаты каждую ночь.

Квартира.

— Мама! — Саша бросилась к ней, обхватила ноги, уткнулась носом в колени.

Есения поставила пакеты на тумбу, нагнулась, подхватила дочку на руки.

— Сань, подожди, я разуюсь хотя бы, — улыбнулась, хотя внутри всё дрожало.

Посадила девочку на пуфик, сама стянула сапоги. Ноги гудели, пальцы замёрзли.

— Чем ты тут занималась без меня?

— Мы с бабулей пирожки делали! — Саша радостно тараторила, свесив ноги, болтая ими. — С капустой! А ещё я рисовала! Сейчас покажу тебе!

Она спрыгнула и через секунду прибежала с листом бумаги, сжатым в кулачке.

На листе — три фигуры.

Есения. Девушка с чёрным каре, в длинном платье. Саша — маленькая, с кудряшками, стоит посередине, держит маму за руку. И мужчина. Высокий, с короткими кудряшками, в чёрной куртке.

— Это дядя Денис? — Есения показала на мужчину.

— Нет, — Саша мотнула головой.

— А кто? — удивилась Есения.

— Это дядя из твоего кошелька, — Саша подняла на неё большие, серьёзные глаза. — Он красивее.

Есения замерла.

В кошельке. Фотография. Хмурый, с папиросой, в свете ночника. Тот самый.

— Саш, — она взяла дочку за плечи, заглянула в глаза. — Ты опять лазила в моей сумке?

— Я просто хотела...

— Больше так не делай, ясно? — голос стал жёстче, чем хотелось. Саша съёжилась, губы задрожали.

Есения прижала её к себе, обняла.

— Только никому не говори, что у меня там лежит, хорошо? — шепнула в макушку. — Это наш секрет. Ладно?

— Ладно, — Саша кивнула, уткнувшись в мамино плечо.

— Рисунок красивый, — Есения погладила её по голове. — Умница ты моя.

— Правда? — Саша подняла лицо, заулыбалась.

— Правда.

Проведя немного времени с бабушкой и дочкой, Есения ушла в свою комнату.

Доставала косметику. Ровные стрелки. Красная помада. Тени — смоляные, глубокие. Всё как всегда. Надела тёмно-синее платье — то самое, которое купила ещё в Самаре, когда думала, что жизнь будет другой. Когда верила, что всё наладится.

В дверях появилась Саша. Смотрела большими глазами.

— Мам, а ты куда?

— Сашуль, мне надо встретиться с Денисом, — Есения присела перед дочкой, поправила её кудряшки. — Я быстро, хорошо?

— Не хочу, чтобы ты шла к нему! — Саша топнула ножкой. Губы задрожали. — Он мне не нравится!

Есения замерла.

Она давно замечала за Сашей странную вещь. Девочка чувствовала людей. Как-то по-особенному. Может, это то, о чём говорят: «дети чувствуют». А может, передалось от Кащея. Он ведь всегда разбирался в людях с первого взгляда. Видел насквозь. Чувствовал фальшь за версту.

— Саш, — Есения взяла её за руку. — Мне по работе нужно обсудить дела. Я приду — и поиграем с тобой. Хорошо?

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она чмокнула дочку в щёку. Красный след от помады остался на нежной коже. Саша заулыбалась, потрогала щёку, посмотрела на красные пальцы.

— Мама, ты красивая, — сказала она серьёзно.

— А ты — ещё лучше, — Есения поцеловала её ещё раз.

Она шла к тому подъезду — чужому, далёкому, который выбрала  наугад. Снег хрустел под ногами. Ветер стих, город замер в предсумеречной тишине.

И на ходу она решила.

Твёрдо. Как отрезала.

Это последний раз. Когда она позволяет ему появиться в её жизни.

Пусть она проиграет эту игру. Пусть он останется при своём, думает, что победил. Она будет счастлива с другим. С Денисом. С тем, кто не заставляет её врать, не ломает руки, не смотрит звериным взглядом, когда что-то идёт не по его правилам.

Или не будет счастлива? Там уже судьба решит.

А ещё её мучил вопрос. Почему Марат так легко подчинился? Он — дерзкий, наглый, никого не боящийся Марат — съёжился при одном взгляде Кащея. Сжался, стал меньше, тише. Почему?

Но этот вопрос она спрятала глубоко, туда, где не смотрит даже сама себе.

Она стояла у подъезда. Смотрела на дорогу. Ждала.

Через две минуты «Нива» вывернула из-за угла, припарковалась у тротуара. Он вышел, прислонился к капоту.

Осмотрел её. Усмехнулся.

— Хорошо выглядишь, царевна.

— Спасибо, — ответила сухо. — Поехали уже. Быстрее.

Он открыл дверь, пропуская её вперёд.

Она села. Мужчина захлопнул дверь, обошёл машину, сел за руль. Завёл двигатель. Печка загудела, в салоне стало теплее.

— Ну что, Есения Васильевна, — сказал он, не глядя на неё, глядя на дорогу. — Куда поедем? В кафе? В ресторан? Или ты уже надумала куда?

— Всё равно, — она смотрела в окно. На снег. На чужие дома. На свою жизнь, которая катится под откос.

— Тогда поедем, — он включил печку на полную, достал сигарету, прикурил. — Поговорим.

Они ехали молча. Снег летел в лобовое стекло, дворники скребли по замёрзшей поверхности. В салоне пахло кожей, табаком и его одеколоном. Тем самым. Который она помнила пять лет.

— Красивая ты, — сказал он вдруг. — Серьёзно. Я таких не видел давно.

— Врёшь, — она усмехнулась, не поворачивая головы. — Ты таких каждую неделю видишь.