«Бардовая капля» || Кащей

Из дневника Есении Волконской:

«Говорят, Бог не посылает испытаний, которые человек не может вынести. Значит, я либо не человек, либо Бог решил надо мной пошутить. Потому что видеть тебя снова — это не испытание. Это казнь. Без суда и следствия.»

Денег по-прежнему не хватало. Они были впритык — на еду, на оплату коммуналки и на самые базовые вещи. Например, на средства гигиены. Или на нормальный шампунь, а не хозяйственное мыло.

— Бабуль, а у вас тут ресторан на районе есть, «Юлдыз»? Он нормальный? — Есения села за кухонный стол, пододвинула к себе кружку с  чаем.

Бабушка Полина Филипповна толкла картофельное пюре, уткнувшись взглядом в кастрюлю. Движения у неё были размеренные, привычные, но плечи напряжены.

— «Юлдыз»-то? — переспросила она, не прекращая движения. — Ну да, неплохой. У Зинки, 66 квартиры, сын оплатил ей там день рождения. Готовят вкусно, симпатично внутри. — Она подняла голову, прищурилась. — А чего спрашиваешь-то? Позвал кто?

— Если бы, — Есения горько усмехнулась. — Я в газете прочитала, что там вокалистка требуется. Пойду.

Толкушка замерла в воздухе.

— Есения, не вздумай, — голос бабушки стал жёстким, как в молодости, когда она учителем химии наводила порядок в классе. — Нечего в таких местах в темноте ходить. Знаешь, кто там собирается по ночам?

— Бабуль, — Есения вздохнула, положила ладонь на сухую старческую руку, — деньги лишними не бывают. Мне Саше надо куртку купить. Мише — ботинки. Зима на носу.

О себе она тоже думала. Конечно, думала. Ей хотелось и шубу, и платок из хорошей ткани, и сапоги, чтоб не промокали. Но она-то потерпит. Она взрослая.

Бабушка смотрела на неё долго, тяжело. Потом опустила толкушку, вытерла руки о фартук.

— Ты хоть осторожней там, — сказала тихо. — Не всех слушай. Не со всеми любезничай. И если что — уходи сразу.

— Хорошо, бабуль, — Есения накрыла её руку своей.

Как бы бабушка ни ворчала, Есения всё-таки вышла в тот вечер на смену. Позвонила — её позвали на прослушивание сразу.

Укладка. Красные губы. Чёрное платье, купленное ещё в Самаре. Сапоги на каблуке, стоптанные, но ещё приличные. Телесные капроновые колготки — единственная пара без стрелок.

Есения посмотрела на себя в мутное зеркало прихожей. Из отражения на неё смотрела чужая женщина. Красивая. Холодная. Готовая на всё.

Она поправила платок и вышла за дверь.

Ресторан «Юлдыз» оказался местом из другой жизни. Тяжёлые портьеры, хрустальные люстры, столики с белыми скатертями. За стойкой бара — сверкающие бутылки, каких в обычных магазинах не продавали. Пахло дорогими духами, жареным мясом и табаком.

— Ну, спой что-нибудь, — развалившись в кресле, пробасил толстый мужчина с сигаретой.

Директор. Имени она не запомнила. Запомнила только жирные пальцы, унизанные перстнями, и масляные глазки, которые ощупывали её с ног до головы.

Есения не стала долго думать. Закрыла глаза и запела. Отрывок из любимого романса. Голос лился чисто, свободно, заполняя прокуренный кабинет. Она не видела лица директора, но чувствовала, как меняется атмосфера — от пренебрежительной к внимательной.

— Так, стоп, всё, — мужчина ткнул окурок в пепельницу. — Молодец, ты нам подходишь.

Он кинул на стол папку с нотами и текстами. Самые популярные песни. Группы, которые сейчас крутили по радио: «Мираж», «Кар-Мэн», «Ласковый май». Есения поморщилась, но промолчала.

— А когда мне выходить?

— Щас Илья закончит петь, минут через пять, и можешь выходить. Улыбайся, пританцовывай там, чтоб платили побольше. И вот, подпиши ещё.

Он сунул ей бумажку и ручку. Есения вчиталась.

— А это что?

— Договор. Что поработаешь здесь ровно три месяца.

— Я не хочу это подписывать, — она отодвинула листок.

— Значит, пошла вон, — директор пожал плечами, откидываясь в кресле. — Тут столько желающих за дверью стоит.

За дверью никого не было. Есения знала это точно — проходя мимо, видела пустой коридор.

Выбирать не приходилось.

Она подписала и ушла к сцене.

Сцены она никогда не боялась. Наоборот — любила. Любила, когда на неё смотрят и слушают. По её мнению, она пела восхитительно. Красный диплом  консерватории тоже так думал.

И он.

Тоже так думал.

«Казань. 1983 год. Квартира бабушки. Июль.»

— Спой мне что-нибудь.

Он стоял у кухонного гарнитура, наливал чай в две кружки. В квартире, кроме них, никого не было. Бабушка ушла к подруге, и вечер обещал быть долгим.

Есения сидела за столом, подогнув одну ногу под себя, и смотрела на его спину. На мышцы, перекатывающиеся под тонкой тканью майки. На ссадины на локтях, которые она вчера обрабатывала зелёнкой.

— Ну, я ещё только первый курс закончила, — она смутилась, отводя взгляд. — Плохо умею.

— Пой.

Коротко. Твёрдо. Так, что не поспоришь.

Есения запела.

Популярная песня, которая тогда звучала из каждого радио. Слова вылетали легко, как будто она всю жизнь только и делала, что пела для него. Она ловила каждую ноту, вкладывала всю душу в короткий припев.

Замолчала так же резко, как начала.

Он поставил перед ней кружку с чаем и вафли. Те самые, с лимонной начинкой, которые она любила. Он купил их вчера, когда шёл домой.

— Продвину тебя на сцену, — сказал он просто. — Вон, в Казани, в «Центральном». Будешь петь.

— «Центральный»? — Есения округлила глаза. — Кость, там же самые крутые выступают. Да кому я там нужна?

Она мягко улыбнулась, пряча смущение за кружкой.

Он сел напротив, взял её за руку. Пальцы у него были грубые, с мозолями, но касались так бережно, будто она была из стекла.

— Мне нужна, — сказал он, глядя прямо в глаза. — И людям. Поверь, я знаю.

Она поверила.

«Ресторан «Юлдыз». 1988 год»

Прокуренный зал, пьяные лица, липкие столы.

Есения вышла на сцену, сжала в руке микрофон. Мимолётно скользнула взглядом по залу — так, привычно, не придавая значения лицам. Ей было всё равно, кто там сидит. Главное, что волновало: спеть песни и дойти до дома целой и живой.

Сегодня суббота. Народу — тьма.

Музыка заиграла, Есения улыбнулась и запела. Она работала с пяти до девяти вечера, три раза в неделю. С перерывами, конечно. За каждый вечер платили хорошо. Достаточно, чтобы через месяц купить Саше куртку, а Мише — сапоги.

Голос лился, зал гудел, кто-то подпевал, кто-то просто пялился.

— Красота! — раздалось из зала, когда она закончила очередную песню. — А спой-ка «Владимирский централ»!

Есения поморщилась.

— Я такое не пою, — ответила ровно.

Она была готова петь всё, кроме тюремного шансона. Этот жанр вызывал у неё тошноту.

Она посмотрела в сторону, откуда раздался голос.

И замерла.

Сначала подумала — показалось. Мало ли похожих людей. Мало ли лиц в прокуренном зале.

Но он повернулся.

Тот, из 83-го.

Целый. Невредимый. Живой.

Она думала, что тогда, когда он исчез, с ним что-то случилось. Ранен. Убит. Но нет. С ним всё хорошо. Даже слишком хорошо.

Он совсем не изменился. Если не считать новых морщин на лице — жёстких, режущих. И взгляда. Взгляд стал другим. Тяжёлым. Холодным. Взгляд человека, который привык, что ему подчиняются.

Она смотрела прямо в его душу. И не видела там ничего.

— Семёныч, — голос Кащея разрезал зал, как нож. — Я чё-то не пойму, ты где таких борзых набрал?

Он встал из-за стола и медленно пошёл к директору. Есения видела, как подобрались его люди за соседними столиками. Как зал притих. Как официантки вжали головы в плечи.

— Кащей, да ты чего... — директор засуетился, заикаясь, забегал глазами. — Она это... новенькая просто... Щас я решу всё...

Он схватил Есению за руку и потащил в служебную раздевалку.

— Ты чё, совсем дура?! — зашипел он, когда дверь закрылась. — Ты хоть знаешь, кто он?!

— Мне плевать, кто он, — вырвала руку Есения. — Я пою то, на что мы договаривались.

— Да он тебя за такие слова...

— Пусть попробует.

Директор опешил. Отступил на шаг. Посмотрел на неё, как на сумасшедшую.

Ей было так обидно. Так больно, что он не узнал её. Хотя... наверное, она и сама себя не узнала бы. Раньше она была совсем другой. Длинные русые волосы, худоба, почти никакой косметики, широкие одежды, скрывающие тело. А сейчас — короткие крашеные волосы, яркий макияж, модное платье, каблуки. И вес набрала — до нормы, до женственности.

— Быстро иди, — директор ткнул пальцем в сторону сцены. — Иначе я тебе не выплачу ничего.

— Я тебя засужу! — выкрикнула Есения, но вышла.

Она чувствовала себя униженной. Раздавленной. Проигравшей.

Она села за фортепиано — старое, расстроенное, но живое. Пальцы сами нашли аккорды. Она запела. Голос лился, но внутри всё кипело.

Один из его компании подошёл к сцене, сунул сотенную купюру в карман её платья.

Есения даже не взглянула на него. Достала купюру, медленно, с расстановкой, разорвала на мелкие кусочки и бросила ему под ноги.

— Ты чё, шавка, охренела? — мужик шагнул к ней, сжав кулаки. — Совсем берега потеряла?

Она сжалась внутри, но не подала виду.

— Лебедь, — голос Кащея остановил его на полпути. — Чё ты кипишуешь? Не знает, походу, с кем имеет дело. Ознакомится пусть.

Он взял своего за руку — спокойно, но так, что тот сразу отошёл.

Есения не стала ждать. Соскочила с места, вылетела в раздевалку. Одевалась трясущимися руками, пуговицы не слушались. Пальто накинула наспех, схватила сумку — и на улицу.

Вылетела из ресторана, как ошпаренная.

Шла быстро, как могла, подскальзываясь на льду. Слёзы текли по щекам, застывая на морозе. В голове крутились воспоминания. Последний вечер. Последняя ночь.

Она обернулась на секунду — и увидела в окне ресторана его силуэт. Он стоял у стекла, смотрел ей вслед. Рядом с ним — женщина. Красивая, ухоженная, в дорогой шубе. Она что-то говорила ему, касалась плеча.

А он смотрел на Есению.

Просто смотрел, как смотрят на случайную прохожую.

Почему? Почему именно сейчас, когда всё начало налаживаться? Когда у неё появился Денис — тихий, надёжный, любящий?

Зачем ты вернулся?

Она свернула за угол, остановилась, прислонилась спиной к холодной стене. Дышала тяжело, прерывисто, ловя ртом морозный воздух.

Кулон на шее — та самая капелька, подаренная пять лет назад — холодом обжёг кожу.

Она так и не сняла его никогда.

Есения зашла в подъезд, поднялась на свой этаж. Дрожащими руками открыла дверь. В квартире было тихо — бабушка уже спала, Саша посапывала в комнате.

Она знала только одно: он смотрел на неё сегодня и не вспомнил.

Значит, она ничего для него не значила.

Никогда не значила.

«Казань. 1983 год. Конец августа. Комната Кащея. Полночь.»

Последняя ночь.

Есения должна была уехать завтра. Поезд в семнадцать тридцать. А пока — вся ночь впереди.

Полина Филипповна ушла к подруге на день рождения. Они остались вдвоём.

Есения сидела на кровати, зашивала его ветровку. Парень курил в открытое окно, глядя на дождь, который лил уже неделю. Дождь повторял её настроение — серое, мокрое, бесконечное.

— Ну чё ты ревёшь? — выкинув окурок, он закрыл окно.

— Боюсь, — шепнула она, шмыгнув носом.

— Кого? — он усмехнулся, но в глазах мелькнуло беспокойство. — Разберусь, пойду.

— Что ты забудешь меня, — она вытерла щеку ладонью, оторвала иголку от ткани. — И что расстанемся.

Он выхватил ветровку, кинул куда-то в сторону. Сел рядом. Кровать скрипнула под его весом.

— На меня посмотри, — сказал тихо.

Она отрицательно покачала головой, уткнувшись в свои руки.

Он взял её за подбородок — грубые пальцы, но касание нежное. Поднял её лицо к себе.

— Я тебя люблю, Есения, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Будем вместе столько, сколько я живой буду. А если надоем — придётся жить со мной через силу. Поняла?

Он никогда не говорил ей этого первым. Обычно она признавалась, а он отвечал: «И я тебя». Его любовь была в поступках, в том, как он приносил её любимые вафли, как укрывал одеялом, когда она засыпала, как молча смотрел, когда она говорила.

Но эти слова... они были нужны. Как воздух.

Она затянула его в поцелуй. Долгий, жадный, отчаянный.

А потом случилось то, чего она боялась и ждала одновременно. Он стал первым. Первым мужчиной, которому она отдала всё. Тело. Душу. Разум. Всё, что у неё было.

Три часа ночи.

Есения лежала на его груди, пальцем рисовала узоры на его коже. Он смотрел в потолок, одной рукой приобнимая её за плечи. Оба тяжело дышали.

Вроде, что может быть плохого?

В окно начали кидать камни.

Парень выругался сквозь зубы, натянул штаны, подошёл к окну. Открыл форточку, перегнулся.

Есения не вслушивалась в разговор. Слышала только обрывки: «стрелка», «ты нужен». Всё. Остальное пролетело мимо ушей.

Она села на кровати, прижалась спиной к ковру на стене, натянула одеяло до подбородка.

Он закрыл окно, обернулся. Увидел её взгляд — хрупкий, испуганный, детский.

— Ну чего ты, моя хорошая, — подошёл, сел рядом, провёл ладонью по щеке.

— Побудь со мной, — попросила она. — Я уеду же скоро...

— Есень, — вздохнул он. — Я не могу не пойти. Понимаешь, там пацаны мои. — Он помолчал. — Я приду к утру. Если нет, то на поезд точно. Я помню. В семнадцать тридцать.

Он надел ту самую ветровку, которую она только что зашила. Сунул руку в карман и достал цепочку.

Не золото. Не серебро. Обычная бижутерия. С кулоном —  камушек в форме капли, переливающийся на свету.

— Повернись, — сказал он.

Есения приподняла волосы, и его холодные пальцы коснулись её шеи. Застёжка щёлкнула.

— Я потом забуду подарить или потеряю, — усмехнулся он. — Поэтому чтоб ты смотрела и помнила. Что я за тобой смотрю всегда.

Она не успела ничего ответить. Он затянул её в поцелуй — короткий, жадный, последний.

Отстранился, уже стоя в дверях:

— Я быстро.

И вышел.

Он не пришёл.

Ни ночью. Ни утром. Ни вечером на перрон.

Есению провожала только бабушка. Она стояла на перроне, маленькая, сухонькая, кутаясь в платок, и махала рукой, пока поезд не скрылся из виду.

Есения ждала до последнего. Выглядывала из окна, вглядывалась в толпу, надеялась, что он выбежит на перрон, запрыгнет на подножку, ворвётся в её жизнь снова.

Думала: может, он разыгрывает её? Может, сядет в соседний вагон и выйдет в Самару?

Поезд тронулся.

А его всё не было.

Тогда она поняла: «стрелка» была просто отговоркой. Даже подговорил друга. Воспользовался и ушёл.

И от этого было больнее всего.

Потом, уже в Самаре, она позвонила бабушке.

— Алло, бабуль? Это Есения. Как ты?

— Сень, привет, — голос бабушки звучал обычно, буднично. — Да я помаленьку. Вот новых жильцов ищу.

Есения замерла. Сердце пропустило удар.

— А Костя? — спросила она как можно ровнее. — Не пришёл?

— Да вот ты уехала, — вздохнула бабушка. — А через час друзья его пришли. Вещи забрали. Я спросила: случилось что ли что-то? А они говорят: отдыхать уехал, съезжает. Пусть отдыхает мальчишка, всё лето работал...

— Да... пусть... — Есения сжала трубку так, что побелели костяшки. — Ладно, бабуль. Щас занятия скоро начнутся. Я пойду.

Она положила трубку и закусила губу изнутри. Так сильно, что почувствовала вкус крови.

Только бы не заплакать.

Только бы не сейчас.