Глава 5. «Чужое отчество»
Из дневника Есении Волконской:
«Любовь — это такое чувство, которое вроде бы лечит, а вроде бы и убивает одновременно. Особенно первая. Она въедается в кожу, смешивается с кровью, становится частью тебя. И сколько потом ни пытайся вырезать — всё равно остаются шрамы.
И каждую новую любовь ты меришь ею. Сравниваешь»
За это время у Есении было много ухажёров. Много кто за ней бегал. С кем-то она даже начинала отношения — только они были на пару дней. Максимум — на неделю.
Все были какими-то не такими.
Она слишком сильно романтизировала образ того, первого. Для неё он стал героем из романа — тем, кто со всеми злой, закрытый, грубый, а с ней — нежный и решительный. Она сама придумала себе эту сказку.
И отказывалась замечать трещины.
«Казань. 1983 год. Начало августа.»
Их отношения были почти идеальными. Почти.
Если не считать того, что однажды он со злости поднял на неё руку. Если не считать манипуляций, которыми он удерживал её рядом. Если не считать того, что она услышала то, что лучше бы никогда не слышала.
«Дом культуры. Дискотека.»
Кащей привёл девушку в местный ДК. Завёл в зал, где орала музыка, где было столько народу, что яблоку негде упасть, и ушёл курить, оставив её с подругой.
Наташа Рудакова. Высокая блондинка с яркими голубыми глазами. Девочка, с которой Есения познакомилась на площадке в первый же день. Наташа приехала в город учиться на медсестру и жила в общежитии по соседству.
С того самого дня они ходили гулять вместе, когда Костя был занят — с пацанами, по делам, или просто пропадал неизвестно где.
В тот вечер девочки зашли в уборную — подкрасить губы, поправить причёски. А возле кабинок стояла компания девчонок, по виду чуть постарше, курили, громко смеялись, разглядывая себя в зеркала.
И специально или случайно, но так, чтобы слышали — они начали разговор.
— Вот вы представляете, — говорила рыжая, длинноногая, яркая, с хитрой улыбкой, — мы с ним ко мне пошли, ну и... ну понимаете, что было. Я такая счастливая, это просто..
Наташа с Есенией переглянулись. Им было неловко. Обсуждать такое при посторонних?
— Да ну? — подруга рыжей округлила глаза. — С кем?
— С Кащеем, — рыжая стрельнула глазами, довольно улыбаясь.
Есения замерла.
Время остановилось. Музыка из зала превратилась в далёкий гул. Она повернулась к компании незнакомок.
— А вы встречаетесь? — спросила тихо.
Рыжая окинула её взглядом — с ног до головы, небрежно, пренебрежительно.
— А тебе-то какое дело?
Есения ничего не ответила. Просто вышла.
В зале было душно, тесно, нечем дышать. Она пробиралась сквозь толпу, ничего не видя перед собой. Наташа бежала следом, хватала за руку, что-то говорила — но слова не долетали.
— Царевна! — Кащей перехватил её прямо посреди зала. Улыбался, довольный, расслабленный. — Ну куда ты ушла? Заждался я тебя уже.
Он взял её за локоть. Она вырвалась так резко, что он опешил.
— А тебя рыжая заждалась! — крикнула она, срывая голос. — У неё дома!
Она попыталась уйти, но он схватил её — крепко, больно, так, что пальцы впились в кожу.
— Чё несёшь? — голос его стал низким, тяжёлым. — Я не пойму. Идём домой, разберёмся там.
— Не разговаривай со мной так!
Он прижал её к себе — резко, грубо. Начался медляк. В темноте зала, под медленную музыку, среди чужих тел. Он наклонился к её уху, и голос его был хриплым, злым, чужим.
— Не беси меня, — прошептал он. — И на людях концерт не играй. Чё ты меня позоришь? Если бы не эти люди, я бы тебя вообще убил.
Она замерла.
Внутри всё оборвалось.
Страх — холодный, липкий — поднялся откуда-то из живота. Но она быстро задушила его. Затолкала поглубже. Потом. Потом подумает. Сейчас нельзя.
Потом выяснилось: рыжая наврала.
Кащей ходил к ней разбираться. Та извинялась перед Есенией, плакала, просила прощения за ложь.
Но что, если он заставил её извиниться? Что, если между ними всё-таки что-то было? Что, если не один раз?
Об этом Есения не хотела думать.
Она поверила в его правду. Потому что ей было важно быть с ним. Тогда она не представляла без него жизни. И знала: если продолжит мусолить эту тему, он оставит её. Расстанется.
Она выбрала слепоту.
Мы сами выбираем, во что верить.
Она выбрала сладкий яд. Он убивал медленно, но хотя бы не сразу.
«Казань. 1988год.»
Она прошла в зал, где на диване лежал Миша. Присела на край, положила ладонь ему на плечо.
— Миш, — позвала тихо. — Ты спишь?
Он заворочался, приоткрыл глаза.
— Случилось чего? — голос сонный, хриплый.
— Нет... — она погладила его по голове. — Просто... я сегодня первый день отработала в ресторане.
Миша сел, протёр глаза. Посмотрел на неё — внимательно, по-взрослому.
— Ты туда одна больше не ходи, — сказал он твёрдо. — И одна не возвращайся. Я с другом будем за тобой приходить.
Есения улыбнулась, хотя внутри всё сжалось.
— Мишка, ну зачем? Я же большая.
— Ты знаешь, сколько тут всяких шакалов ходит? — он говорил как старший, хотя был младше на семь лет. — А мы защитим тебя.
Она порылась в сумке, достала несколько купюр, положила рядом с ним на диван.
— Ты сходи завтра на рынок, — сказала тихо. — Купи себе зимние ботинки. Хорошие. Чтобы ноги не мёрзли.
Миша посмотрел на деньги, потом на неё. Кивнул.
— Спасибо, Есень, — он взял её руку, погладил по ладони. — Ты это... отдыхай. Поздно уже.
Она наклонилась, поцеловала его в лоб, как в детстве, и ушла в свою комнату.
Саша спала.
Маленькая, тёплая, уткнувшись лицом в стену. Кудряшки — папины кудряшки, которые она ненавидела и любила одновременно — разметались по подушке.
Есения легла рядом, прямо в платье, не смыв макияж. Прижалась к дочке, уткнулась носом в её волосы, вдохнула запах детского шампуня.
Она слишком любила эту девочку. Не чаяла души. Делала всё, чтобы быть для неё лучшей матерью на свете.
И единственное, о чём жалела — о том, что хотела сделать аборт.
«Москва. 1983 год. Сентябрь.»
Есения сидела на кровати, сушила волосы полотенцем.
Дверь распахнулась без стука.
Мать влетела в комнату, как фурия, и швырнула в Есению тест на беременность. Положительный.
Она забыла его убрать из ванной. Побежала звонить Наташе в Казань, когда увидела результат — и забыла. Спрятать. Выкинуть. Уничтожить.
— Это что?! — закричала мать.
— Ну... ты что, не знаешь? — Есения попыталась сохранить спокойствие, но голос дрогнул.
— Ты ещё хамить собралась?! — мать сорвала с плеча полотенце и хлестнула им по спине дочери. — Дрянь! Ты вообще понимаешь, что это значит?!
Есения отмахивалась, пытаясь закрыться.
— Прекрати! — в комнату влетел отец, за ним — Миша. Они оттащили женщину в угол.
— Дочь твоя — шлюха! — кричала мать, закрывая лицо руками. — В подоле принесла! Что соседи скажут? Что люди скажут? Позор! Восемнадцать лет, а уже...
Она плакала, размазывая слёзы по лицу.
Есения сидела на кровати, глядя в одну точку. Спокойная. Пустая.
Для себя она уже всё решила.
— Если ты перестанешь орать на весь район, — сказала она ровно, — я тихо сделаю аборт, и никто не узнает.
— Рожать будешь, — сказал отец.
Миша увёл мать на кухню — пить успокоительное. Они остались вдвоём.
— Пап, мне восемнадцать, — Есения смотрела на него в упор. — Я не закончила учёбу. Я жить для себя хочу. Ты слышишь?
— Я всё сказал.
Отец был глубоко верующим. Аборт для него — самый страшный грех. Он считал, что за него никогда не расплатиться.
Он держал Есению под строгим контролем целый месяц. Следил, чтобы не натворила дел. Водил к врачам. Провожал в консерваторию. Забирал после занятий.
Потом... какое-то время даже помогал с дочкой. Мама тоже включилась в процесс. Носила распашонки, покупала коляску, молчала про позор.
Было тяжело. Даже очень.
Она молодая. Учится. Одновременно работает, чтобы одеть, обуть, накормить ребёнка. И не просить денег у родителей. Потому что те только и делали, что упрекали её. Даже когда сами давали деньги. Даже когда помогали.
Ребёнок был Костин.
Тут и думать нечего.
Тилькина Александрина Константиновна.
Для всех отчество дочери было в честь деда Есении. Для самой Есении — и для самой Сашки, в тайне, в сердце — отчество было в честь Кащея.
Константиновна.
Его дочь.
Его глаза. Его кудряшки. Его упрямство.
«Казань. 1988 год. Утро.»
Есения вышла из квартиры — и нос к носу столкнулась с парнем в ярко-синей куртке. Ученик. Девятый класс. Она его помнила — вечно с сигаретой, вечно с дерзким взглядом. Марат Суворов. Сидит на последней парте, у окна.
— Суворов, ты бы хоть из подъезда вышел, — сказала она строго, но без злости.
Он спускался по лестнице, прикуривал, щурясь от солнца.
— Будете? — спросил, подняв голову.
Обычно учителя ругаются за такое. Выговаривают. В дневник пишут.
Есения остановилась. Посмотрела на него.
Они стояли за домом. Есения зажала сигарету в зубах. Он чиркнул спичкой, прикрывая ладонью огонь. Она наклонилась, затянулась глубоко, жадно.
Дым окутал лёгкие. Выдохнула вверх, в серое октябрьское небо.
— Я ещё таких училок не видел, — усмехнулся парень. — Чтоб с учениками курили.
— Значит, просто плохо искал, — ответила Есения, затягиваясь снова.
Они стояли молча. Курили. Смотрели в одну точку.
В её голове крутилось одно и то же: Он здесь. Он смотрел на меня и не вспомнил даже. Значит, я ничего для него не значила.
— А вы чего такая грустная? — спросил Марат, выпуская дым. — Училка пения — самая весёлая должна быть. Песни, танцы...
— Жизнь, Суворов, — сказала Есения, затушив окурок о кирпичную стену. — Она не всегда про песни и танцы.