Глава 6. «Учительница»
Из дневника Есении Волконской:
«Странно устроена жизнь. Ты строишь стены, выстраиваешь защиту, учишься никого не подпускать близко. А потом ты вдруг понимаешь, что стены эти — из картона.»
Суворов Марат — наверное, самый смелый ученик её класса.
Вечно с сигаретой, вечно с дерзким взглядом, вечно с таким выражением лица, будто весь мир ему должен. Но один из тех, кто ей нравится. Потому что за наглостью — что-то настоящее. Что-то, что она узнаёт. Что-то своё.
Они познакомились ещё за пару дней до того, как она устроилась на работу.
«Казань. 1988 год. Октябрь.»
Есения села в полупустую маршрутку. Старая, дребезжащая, с облезлой краской на поручнях. Пахло бензином, сыростью. Она ехала знакомиться с маршрутом до школы — как раз собиралась устраиваться на работу. Сидела в самом конце, сжимая в руках папку с документами.
Спереди ехали двое парней — видно, что прилежные ученики: стриженые, в чистых пальто, с портфелями на коленях. Сидят тихо, смотрят в окно, делают вид, что их нет.
Не успела дверь закрыться, как в транспорт чуть ли не влетел парень.
Следом за ним — камень в окно.
Стекло брызнуло осколками. Есения машинально закрыла лицо руками, вжалась в сиденье. Сердце ухнуло куда-то вниз. Осколки посыпались на пол, на сиденья, на её пальто.
— Киноплёнка - чушпаны! — крикнул парень, высунувшись в разбитое окно и показав кулак вдогонку. — Ща всех вас...
Он плюхнулся на сиденье напротив Есении.
Смотрел нагло. Дерзко. С вызовом. Руку прижимал к виску, из-под пальцев сочилась кровь. В ярко-синей куртке, на плече — болтается старая сумка. Лет пятнадцать-шестнадцать. Глаза — чёрные, горящие, как угли.
— Че смотришь? — не выдержав, сказала Есения.
Он усмехнулся. Кровь капнула на куртку.
— Карманы выворачивай, — сказал он.
— А ещё попрыгать мне может?
— Да не обязательно, пока что.
— Нахер пошёл, — подняв голову, сказала она.
Голос был спокойным, но твёрдым. Так, что парень на секунду опешил. Она смотрела на него в упор, не отводя глаз. С этими нельзя показывать страх. Она знала это правило. Ещё с 83-го.
— Слышь, ты как базаришь, — он обернулся, увидел двух парней впереди, которые сжались на своих местах. Взвесил что-то в голове. — Ладно, живи.
Он поднялся и пошёл к ним.
Последнее, что она видела, как они прыгали, а потом, как этот, что был в синей куртке, ударил одного из мальчиков по лицу.
Она подлетела мгновенно. Схватила сумку — тяжёлую, с папками и книгами — и со всей силы огрела наглеца по спине.
— Ты совсем охренел?! — закричала она, — А ты что сидишь, смотришь?!
Это уже водителю. Тот только губы поджал, отвернулся к дороге, нажал на педаль. Двери открылись на остановке.
— Я опаздываю, — сказала Есения, шагая на улицу. — Сам дойдёшь?
Парень в пальто вышел следом. Она вытащила из кармана платок — белый, чистый, выглаженный — и приложила к его разбитому носу.
— Держи. И не вытирай лицо рукавом, заразу занесешь.
Он кивнул. Молча. Просто кивнул. Взял платок, прижал к лицу. Кровь быстро пропитала белую ткань.
Есения развернулась и пошла к школе.
А за ней — все трое. Тот, в синей куртке, шёл впереди, засунув руки в карманы. Двое — сзади, притихшие, испуганные. Смотрели на его спину, но шли.
А потом оказалось, что она — его классный руководитель.
Когда Есения зашла в кабинет и увидела в списке фамилию «Суворов Марат», а потом увидела его, сидящего за последней партой, положившего ноги на стул и жующего жвачку, — она едва не рассмеялась вслух.
Они познакомились поближе за ту неделю. И оказалось, что Марат — не такой уж и плохой. Просто брат научил его, что наглость — это броня. Что если ты слабый — тебя сожрут. Что лучше нападать первым, чем ждать, пока нападут на тебя.
Конечно, Есения отличалась от всех педагогов. Не только внешностью — молодая, красивая. Не только возрастом — на десять, а то и на двадцать лет моложе большинства учителей.
Она отличалась другим.
Она разрешала ученикам при себе то, что не позволяли другие.
Материться — пожалуйста. Курить — если на улице и не на виду у директора. Пить — она не одобряла, но если кто-то из старшеклассников приходил с запахом, не делала вид, что ничего не замечает. Говорила тихо: «Иди проветрись. И больше так не делай».
Она была с ними на одной волне. Не потому, что старалась понравиться. А потому, что помнила себя. Помнила, какой была в их возрасте. Помнила, как ненавидела фальшь. Как бесили учителя, которые делали вид, что они — из другого мира.
Есения не врала. Не притворялась. Говорила прямо. И за это они ей доверяли.
Они чувствовали: она не судит. Она понимает.
Даже Марат, который мог послать любого учителя, — даже он её слушал. Не всегда, но слушал. И иногда, когда никто не видел, подходил после уроков, стоял в дверях кабинета, мял в руках кепку и говорил:
— Есения Васильевна, а можно у вас спросить?
И она знала: сейчас он спросит не про урок. Про жизнь. Про то, как быть.
А она не знала ответов. Но он всё равно слушал.
«Наше время.»
В школе всё было как всегда. Спокойно. Привычно.
Есения сидела в своём кабинете — триста двенадцатый, который она уже обжила. Поставила на подоконник герань, которую отдала бабушка, — красную, пышную, единственное живое пятно в этом казённом помещении. Занавески повесила — бабушкины, старые, но чистые.
Заполняла журнал — ровным, аккуратным почерком выводила фамилии, оценки, темы уроков. На улице темнело. В окно стучал ветер, срывал с деревьев последние листья.
В дверь постучали.
— Можно?
Денис. Стоит на пороге, улыбается, в руках — две чашки кофе. Пахнет от него свежестью и чем-то домашним. Светлые волосы падают на лоб, очки слегка сползли на нос.
— Можно, — Есения подняла голову, улыбнулась в ответ.
Он подошёл к столу, поставил одну чашку перед ней, нагнулся и оставил поцелуй на щеке. Короткий, тёплый.
— Какие планы на вечер? — спросил, садясь на стул напротив.
— А есть предложения? — она теребила ручку, крутила её в пальцах. — Но вообще, я занята.
— Хотел позвать тебя в кафе посидеть. Там новое открылось, на Баумана. Уютно, говорят. Живая музыка по выходным.
— Денис, — она вздохнула, отложила ручку. — Вообще никак. У меня подработка сегодня.
— Сень, ну зачем тебе эта вторая работа? — он нахмурился, поставил чашку на стол. — Ты же и так устаёшь. Вон, круги под глазами... Ты себя совсем не жалеешь.
— Денис, — она подняла на него глаза. Тёмные, уставшие, но твёрдые. — Наверное, потому что на моей шее два ребёнка и бабушка. Которых нужно кормить, одевать и... баловать.
— Не кипятись, котёнок, — он накрыл её руку своей, погладил пальцы. — Я просто переживаю.
— Я знаю, — она выдохнула, расслабляясь. — Но пока так.
Он допил кофе, поцеловал её ещё раз — в лоб, бережно — и вышел. Есения проводила его взглядом, потом посмотрела в окно. Уже темнело. Октябрьские сумерки наступали быстро, накрывали город серой пеленой. Вдалеке горели огни, зажигались фонари.
Она закрыла журнал, собрала сумку. Поправила платок.
Как только Есения вышла из школы, Денис уже ждал у крыльца.
Она поцеловала его на прощание — коротко, в щеку. Он взял её за руку, не отпускал. Смотрел на неё своим внимательным взглядом, поправлял очки.
— Проводить?
— Не надо, — она мягко высвободила пальцы. — Я на маршрутке. И потом, тебе в другую сторону.
— Тогда до завтра.
— До завтра.
Они разошлись в разные стороны. Денис — направо, к остановке. Есения — налево, к той самой маршрутке, которая везла её в «Юлдыз». В ресторан. На сцену.
Она шла быстрым шагом, обхватив себя руками за плечи. Ветер дул в лицо, трепал платок, забирался под пальто, леденил щёки. В голове крутились мысли.
Он там будет сегодня? Снова? Будет смотреть и не узнавать?
Или вспомнит ?
Или — что страшнее — вспомнит, узнает и сделает вид, что нет?
Она остановилась на углу, достала сигарету. Чиркнула спичкой, прикрывая ладонью огонь. Затянулась глубоко, до боли в лёгких. Дым смешался с морозным воздухом, растворился в сумерках.
— Есения Васильевна?
Она вздрогнула, резко обернулась.