«Бардовая капля» || Кащей

Из дневника Есении Волконской:

«Иногда мне кажется, что я храню не фотографию. Я храню свою веру в то, что ты был другим. Что та нежность, которую я чувствовала, была настоящей. Что всё это не зря.»

«Казань. 1983 год. Июль.»

Первая ночь в чужом городе. Есения не спала почти до утра — прислушивалась к звукам за стеной, к шагам в коридоре, к тому, как скрипнула дверь его комнаты. А под утро провалилась в тяжёлый сон без сновидений.

Проснулась от запаха блинов.

Она вышла из комнаты уже собранная. В лёгком платье, с косичкой, из-под которой выбивались передние пряди. Тогда у неё были длинные, ниже пояса, русые волосы. Густые, тяжёлые, которые вечно лезли в глаза и путались на ветру. Бабушка говорила: «Коса — девичья краса». Есения ненавидела эту косу, но срезать было жалко

— Сень, проснулась уже? — засуетилась бабушка, увидев внучку. — Садись кушать, я вон блинчиков напекла. Со сметанкой. С маслом. С мёдом.

Но взгляд Есении уже упал на него.

Он сидел за столом, в майке-алкоголичке, с газетой в руках, и спокойно завтракал. Чёрные волосы ещё влажные после душа, на скуле — всё тот же синяк. Он даже не поднял головы, когда она вошла. Или сделал вид, что не поднял.

— Не буду, — отрезала Есения. — Я прогуляюсь на площадку.

Она натянула сандалии и выскочила за дверь, даже не взглянув на бабушку. Платье белое, лёгкое, на плечах — веснушки, которых она стеснялась. Косичка болтается за спиной, как верёвка.

— Ну что ты делать будешь, — заворчала Полина Филипповна, провожая внучку взглядом. — Со вчерашнего дня ничего не ела ведь. Пропадёт совсем.

Кащей отложил газету.

— Спасибо, Полина Филипповна. Пойду я.

Прихватил со стола яблоко — красное, наливное, самое красивое из вазы, — и вышел вслед за девчонкой.

Она сидела на качелях во дворе. Не качалась — просто сидела, вцепившись руками в цепь, и смотрела куда-то вдаль, на серые панельные дома, на редкие облака, на свою разбитую жизнь.

— Лови! — крикнул он и запустил яблоко.

Есения вздрогнула, выставила руки — и поймала буквально в сантиметре от лица.

— Дурак! — возмутилась она, прижимая яблоко к груди. — А если бы не поймала?

— Поймала же, — Кащей плюхнулся на лавочку рядом с качелями, закинул ногу на ногу, достал сигарету. Прикурил, щурясь от солнца. — Слушай, а как тебя зовут-то?

— Есения, — ответила сухо.

— Красиво. А меня Кащей.

— Тогда я Баба-яга, — фыркнула она. — Не обижайся, но странное у тебя имя.

— Это прозвище, — он выпустил дым в сторону. — Но уже как имя. Так даже удобнее. Когда по-настоящему кличут — сразу понятно, свои или нет.

— А по-настоящему как?

Он посмотрел на неё. Долго. Так, что она отвела глаза.

Кащей не ответил. Только усмехнулся.

— Ты чего такая хмурая? — спросил он, разглядывая её в упор.

— Чего хмурая? — Есения дёрнула плечом. — Меня сюда как в тюрьму отправили. Родители достали, консерватория достала, всё достало. А тут я даже не знаю ничего. Ни города, ни людей. Ничего.

Она говорила быстро, зло. А он слушал молча, докуривал, сбивал пепел в ладонь. Не перебивал. Не утешал.

— Ну, хочешь, завтра сходим куда-нибудь? — предложил вдруг. — Погуляем. Покажу тебе местные развлечения. У нас тут тоже весело бывает.

Есения повернулась к нему. Впервые за всё утро — посмотрела прямо. У него были странные глаза. Тёмные, глубокие, но в них что-то светилось. Не насмешка. Не жалость. Что-то другое. Тёплое.

— А хочу, — и вдруг улыбнулась. Легко, открыто, так, как улыбалась только в детстве, до того как всё пошло наперекосяк. — А это типа свидание?

Кащей поднялся с лавки, подошёл к качелям. Наклонился так близко, что она почувствовала запах табака и ещё чего-то своего, только его.

— Это типа прогулка, — сказал он и большим пальцем провёл по кончику её носа. Коротко. Почти невесомо.

А потом развернулся и ушёл. Спокойно, неторопливо, руки в карманы, сигарета в зубах.

«Октябрь 1988 года. Казань. Настоящее время.»

Есения жила, как заведённая.

Работа — дом — дочь — работа. Она уставала так, что к вечеру валилась с ног, но находила в себе силы для Саши. Для своей маленькой Сани, как она называла дочку дома. Читала сказки, пела колыбельные, играла в куклы, учила буквы.

Есения всегда хотела быть лучшей матерью. Не такой, какой была её собственная мать — тихой, далёкой, вечно занятой своими бухгалтерскими отчётами и своим молчанием. Есения хотела, чтобы Саша знала: мама рядом. Мама любит. Мама никогда не бросит.

Она отдавала дочери всё свободное время, не оставляя его для себя. Ни минуты.

Ни минуты, чтобы подумать о себе.

Миша появлялся дома всё реже.

Раньше, в Самаре, они были близки. Он рассказывал ей каждый свой шаг, советовался, прибегал к ней с любой ерундой, жаловался на учителей, на мальчишек во дворе. А теперь — захлопнулся.

— Я гулять, — бросал с порога и исчезал до ночи.

А когда возвращался — от него пахло чужими сигаретами и чужой злостью. И молчал. Просто молчал, глядя в стену. Или в потолок. Или в свои кулаки, которые становились всё больше и грубее.

Она пыталась говорить с ним. По-хорошему. По-плохому. С угрозами. Со слезами. Он стоял как стена.

— Миш, ну хоть скажи мне что-нибудь, — просила она.

— Всё нормально, Есень. Не лезь.

Вот и весь разговор.

С Денисом... с Денисом у Есении завязывалось что-то тёплое. Спокойное.

Они держали дистанцию — дальше поцелуев и объятий не заходило. Он был хорошим. Надёжным. Не похожим ни на кого из тех, кого она знала раньше. Говорил о книгах, о музыке, о перестройке, о том, что скоро жизнь станет лучше. Верил в это. Или делал вид, что верит.

Рассказывал смешные истории про учеников. Жаловался на директрису, которая вечно к нему придирается. Смущался, когда она смотрела на него слишком долго.

И каждый раз, когда Денис обнимал её — осторожно, будто боялся сломать, — в голове Есении на секунду всплывал образ другого.

Того, кто пах табаком и улицей.

Того, кто никогда не был осторожным.

Того, кого она поклялась забыть.

Ей становилось так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю. Прошло пять лет. Пять лет! А она до сих пор помнила. И хуже того — носила его фотографию в кошельке.

«Казань. 1984 год. Квартира бабушки. Полночь. Июль.»

— Кость, ну улыбнись, пожалуйста! — умоляла Есения, наводя объектив на парня.

В комнате горел только ночник — тусклый, жёлтый. Кащей сидел на подоконнике, опираясь спиной о косяк, и курил в открытую форточку. На нём были только спортивные штаны, тёмные Кудри падали на глаза, на губах застыла папироса, а он специально хмурился — назло ей.

— Да ну тебя, — фыркала Есения, прыгая вокруг с фотоаппаратом. — Ты вечно серьёзный, как будто жизнь на кону.

— А она и есть на кону, — усмехнулся он, но щёлкнул затвором.

Есения запечатлела его таким — хмурым, затянувшимся дымом, с прищуром, от которого у неё подкашивались колени.

— Давай теперь я тебя, — Кащей спрыгнул с подоконника, выхватил фотоаппарат, зажал папиросу в зубах и навёл объектив на девчонку.

Она стояла посреди комнаты в своей кружевной сорочке, с распущенными волосами, которые стекали по плечам светлой рекой. Босая. Смеялась, глядя на его сосредоточенную рожу, на то, как он щурится, пытаясь поймать кадр.

Щёлк.

— Блин, он наверное такой дорогой, — Есения обняла парня, прижимаясь к его груди, заглядывая в глаза. — Где ты такие деньги нашёл?

Кащей отложил технику на стол. Помолчал секунду. Потом взял её за подбородок, заставил смотреть на себя.

— Заработал, — сказал коротко. — Не украл же.

Он не сказал, что украл. Что они с пацанами ночью «очистили» одного фраера в подворотне. Что фотоаппарат этот — чужой, отобранный, кровавый. Что на стекле объектива, может быть, до сих пор есть следы, которые не оттираются.

Но главное, что его девушка счастлива.

Она улыбалась. Обнимала его. Верила.

Правда, фотоаппарат сломался через неделю. Упал со стола, когда они целовались. Кащей тогда долго матерился, собирал осколки.

А фотография осталась.

Рука не поднималась выкинуть.

Есения носила её в самом дальнем кармашке кошелька — туда, где мелочь, где старые чеки, где никто не смотрит. Туда, куда она сама заглядывала редко, но всегда знала: он там.

Кащей. Хмурый, с папиросой, с этим его вечным прищуром. Волосы падают на глаза. Скулы острые, как у хищника. А в глазах — что-то, что она не умела читать тогда и не умеет сейчас.

Улыбнуться ведь не мог, гад.

Хотя иногда, когда она делала что-то особенно смешное, уголок его рта дёргался. И она считала это победой.

Дура.

«Наше время.»

— Миш, где ты опять был?

Есения встретила брата в коридоре. Часы показывали половину первого ночи. Она не спала — ждала. Сидела на кухне, пила остывший чай, слушала, как тикает будильник. Включила свет в коридоре и застыла.

Губа Миши была разбита, под глазом наливался синяк, скула содрана. Он стоял, ссутулившись, и смотрел в пол. Футболка порвана на плече. На костяшках пальцев — свежие ссадины.

— Это кто тебя так? — голос Есении дрогнул.

— Да я упал, — буркнул Миша, пытаясь проскользнуть в свою комнату.

— Упал? — она загородила ему дорогу, встала в проёме, руки в боки. — И проехался мордой об асфальт?  Не дури мне голову, Миш! Кто тебя так? Я разберусь! Я в милицию пойду!

— Да я не маленький уже, Есень, — он дёрнул плечом, отводя глаза. — Я сам могу.

— Миш, ну что происходит? — Есения схватила его за плечи, тряхнула. В голосе зазвенели слёзы. — Ты можешь мне объяснить?! Ты пропадаешь днями! Ты не разговариваешь со мной! Я твоя сестра, в конце концов!

Он отдёрнул её руки. Резко, грубо, как чужую.

— С универсамом я теперь, — выдохнул. — С пацанами.

— Не поняла...

— В группировке я. В «Универсаме». Поняла теперь?

Слова упали между ними, как бетонные плиты.

Есения сделала шаг назад. Словно он ударил её.

— Мишенька... — прошептала она. — Ну ты чего... Какие пацаны? Какой универсам? Ты что, сдурел? Ты же умный мальчик! Ты же в институт хотел!

— А на что институт, Есень? — он поднял на неё глаза. В них была не злость. Была боль. И какая-то страшная, взрослая решимость. — Ты вон в школе за копейки горбатишься. Бабушка на пенсии сидит. Сашку кормить надо. А я... я не могу больше смотреть, как ты себя убиваешь. Поняла? Не могу.

— А если тебя убьют?! — закричала она. — Если ты завтра в подворотне сдохнешь, как отец?! Мне тогда что? Сашке что?!

— Не сдохну, — он сказал это спокойно, даже холодно. — Я не отец.

Он развернулся и ушёл в свою комнату. Дверь закрылась — тихо, без хлопка, но этот звук прозвучал громче любого выстрела.

Есения стояла посреди коридора, прижимая руки к груди, и чувствовала, как мир снова уходит из-под ног.

Группировки.

Универсам.

Пацаны.

Эти слова въедались в мозг, как кислота.

Она вспомнила, как Кащей тогда, пять лет назад, уходил по ночам. Как возвращался побитый. Как злился на её вопросы. Как врал. Как отводил глаза, когда она спрашивала, где был.

Она вспомнила всё.

Из дневника Есении Волконской:

«Я никогда не понимала, куда он всё время уходит. То его нет днём, то ночью, то целыми сутками. Мысли были — страшные, чёрные. Но я отгоняла их. Не могла поверить, что мой нежный Костя — бандит. А каждый раз, когда я спрашивала, где он пропадает, почему часто побитый, — он злился. Уходил от вопросов. Врал. Скрывал.
Я верила. Потому что любила.
А любовь — она слепая, глупая и очень, очень доверчивая.
Теперь Миша. Мой маленький Миша, который ещё вчера боялся темноты и просил почитать на ночь. Теперь он тоже туда уходит. И тоже врёт мне.
И я снова ничего не могу сделать.»

В ту ночь Есения долго не могла уснуть.

Лежала в темноте, смотрела в потолок, слушала, как за стеной возится Миша. Как скрипит его кровать. Как он, наверное, тоже не спит.

Потом встала, на цыпочках прошла на кухню, зажгла свет. Села за стол, положила перед собой кошелёк.

Долго сидела, глядя на него. Потом открыла.

Мелочь. Старые чеки. Квитанции. И в самом дальнем кармашке — та самая фотография.

Она достала её. Поднесла к свету.

Кащей. Хмурый. С папиросой. В темноте ночника, на подоконнике. Молодой. Живой. Её.

Она провела пальцем по его лицу, по скулам, по губам.

За стенкой закашлялась Саша. Есения вздрогнула, быстро сунула снимок обратно в кошелёк, захлопнула его и пошла к дочери.

Саша сидела в кроватке, тёрла кулачками глаза, хныкала.

— Мам... мне приснилось...

— Что, маленькая? — Есения присела на край, взяла дочку на руки, прижала к себе. — Что приснилось?

— Там дядя был... — Саша шмыгнула носом. — Он меня за руку держал. А потом начал от тебя отталкивать.

Есения замерла.

— Какой дядя?

— Не знаю... — Саша зевнула, уже успокаиваясь, прижимаясь к матери. — Он смешной такой... хмурый.

Есения прижала дочку крепче, уткнулась лицом в её волосы.

— Это просто сон, Сашенька. Просто сон.

Она сидела так долго, пока дыхание дочери не стало ровным. Потом осторожно положила её обратно в кроватку, поправила одеяло, поцеловала в лоб.

Вернулась к себе, легла, уставилась в потолок.

А она лежала и думала о том, как похож Миша на неё — такой же упрямый, такой же верящий в то, во что верить нельзя.

И о том, как похожа Саша на него — на Кащея.

Те же тёмные глаза. Та же серьёзность не по возрасту. Та же манера хмуриться во сне.

Судьба — дура. Или у неё очень странное чувство юмора.