«Бардовая капля» || Кащей

Из дневника Есении Волконской:

«Я думала, что самое страшное - это когда тебя предают. Нет. Самое страшное - когда ты возвращаешься в место, где тебя любили, и понимаешь, что стены помнят лучше, чем ты.
Они помнят его шаги. Его дыхание. Его пальцы, которые гладили мои волосы и не могли остановиться.
Я тоже помню всё. И это - пытка.»

Есении в срочном порядке нужно было искать работу. Иначе семья просто умерла бы с голода.

Деньги, которые она привезла из Самары, таяли с пугающей быстротой. Молоко, хлеб, крупа, мыло, Саше - колготки и шапку, Мишке - тетради и ручки. Бабушкина пенсия уходила на коммуналку и лекарства. Ещё немного - и придётся занимать у соседей или продавать что-то из вещей.

Бабушка предложила самый быстрый вариант: школа, где она сама раньше работала учительницей химии. Директор - её бывшая ученица, должна пойти навстречу. Только теперь туда требовалась её внучка. Учительницей пения.

Конечно, это было не то, чего хотела выпускница консерватории со знаком отличия. Есения закончила дирижёрско-хоровое отделение, ей прочили будущее солистки. Она хотела петь на сцене. Большой. Настоящей. Чтобы зал затихал, когда она выходит к роялю. Чтобы аплодисменты били по ушам. Чтобы зрители плакали, а потом не отпускали, кричали «браво!», и она выходила снова и снова, пока голос не начинал срываться.

Но это потом. Это обязательно будет.

А пока что Есения вошла в класс вместе с завучем.

Пришлось сорвать урок истории. Молодой учитель, которого выставили из собственного кабинета, стоял в коридоре с папкой в руках и с интересом рассматривал девушку, которая шла мимо него. Впрочем, как и ученики.

Если бы Есению не представили, можно было подумать, что она старшеклассница. Худенькая, черноволосая, с острыми скулами и огромными глазами, в которых плескалась такая усталость, будто она прожила уже три жизни. И одновременно - что-то ещё. Та искра, которую не могут погасить никакие обстоятельства.

- Ребят, все в курсе, что Роза Миргасимовна уволилась? - завуч говорила громко, перекрывая шум. - Мы нашли замену. Поэтому ваш новый классный руководитель, по совместительству учитель пения - Есения Васильевна Тилькина. Прошу любить и не жаловаться.

Класс захлопал. Кто-то засвистел. Кто-то заулюлюкал. Есения сжала пальцы в кулак, чтобы не дрожали. Она видела эти лица: наглые, любопытные, равнодушные, испуганные. Четырнадцатилетние дети, которые уже считают себя взрослыми. Которые уже курят в подворотнях и смотрят на жизнь с цинизмом, несовместимым с их возрастом.

- Завтра будет классный час, познакомимся с вами поближе, - её голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. - Если что-то будет нужно, мой кабинет триста двенадцатый.

Она улыбнулась. Улыбка вышла натянутой, но класс, кажется, не заметил.

- Всё, Денис Викторович, извините, идём, Есения, - завуч подтолкнула девушку к выходу.

На пороге Есения обернулась. Молодой учитель истории стоял в коридоре, прислонившись к стене. На нём был модный пиджак, кудрявые волосы падали на лоб, очки слегка сползали на нос. Усы - тонкие, аккуратные - делали его старше, но глаза выдавали возраст: двадцать два, не больше.

Она поймала его взгляд и улыбнулась уже по-настоящему. Он кивнул в ответ, поправил очки и быстро ушёл в сторону учительской, делая вид, что очень занят.

Класс, который ей достался, был старым, с высокими потолками и огромными окнами. Серая краска на стенах облупилась, парты исцарапаны, доска зелёная, меловая, с вытертым посередине покрытием. В углу - старый плакат с пионерами, который забыли снять ещё в прошлом десятилетии.

Но главное - в углу стояло фортепиано.

Не новое, не блестящее, не концертное. Обычное школьное фортепиано, с пожелтевшими клавишами и потёртыми ножками. Есения открыла крышку, провела ладонью по клавишам. Инструмент отозвался тихим аккордом. Немного расстроен, но жив. Глубокий, настоящий звук.

Она села за него, не снимая пальто. Сыграла несколько аккордов. Потом - гамму. Потом - первые такты «Лунной сонаты». Звук разливался по пустому кабинету, отражался от высоких стен, уходил в коридор.

Есения закрыла глаза и на минуту представила, что она в консерватории. Что сейчас войдёт профессор, похлопает в ладоши и скажет: «Есения, вы меня удивляете. Продолжайте в том же духе». И она будет петь. Петь для тех, кто понимает. Для тех, для кого музыка - не просто урок в расписании.

Но за дверью зашумели дети, где-то хлопнула дверь, и иллюзия разбилась.

Есения встала, задвинула стул и принялась за уборку.

Весь оставшийся рабочий день она приводила кабинет в порядок. Выкидывала старые бумаги из шкафа - методички семидесятых годов, пожелтевшие ноты, чьи-то забытые тетради. Вытирала пыль с портретов композиторов, которые пылились в шкафу, и развешивала их по стенам. Чайковский смотрел сурово, почти осуждающе. Мусоргский хмурился, как всегда. Глинка, казалось, одобрительно кивал.

Есения оттирала подоконник от вековой грязи, мыла полы, протирала парты и стулья. Работа была тяжёлой, почти физической, но она не чувствовала усталости. Только глухую, тупую благодарность за то, что можно занять руки и не думать.

Не думать о том, что стены этой школы, наверное, помнят её мать. Что когда-то здесь училась та самая девочка, которая потом повесилась в собственном кабинете.

Не думать о том, что завтра придётся смотреть в глаза чужим детям и делать вид, что всё в порядке.

К пяти часам вечера кабинет преобразился. Стало чисто. Почти уютно.

Есения вымыла руки, достала из сумки зеркальце и расческу. Поправила волосы, подвела губы - едва заметно, чтобы не выглядеть слишком ярко. Завязала на голове красный платок.

Ткань ярко вспыхнула на фоне её бледного лица, тёмно-карих, почти чёрных глаз и чёрных волос, обрезанных под каре. Она взглянула в мутное зеркало, висевшее у двери. Оттуда смотрела женщина. Красивая. Готовая ко всему.

- Можно? - раздалось от двери.

Есения подняла голову. На пороге стоял Денис. В руках он мял кепку, словно школьник, застигнутый у директора.

- Да, конечно.

- Красиво вы тут сделали всё, - он осмотрелся, проходя внутрь. Задержал взгляд на занавеске, на цветке, на развешанных портретах. - Я, кстати, Денис Викторович. То есть просто Денис.

Он протянул руку. Ладонь у него была тёплая и сухая. Рукопожатие - уверенное, без лишней силы.

- А я просто Есения. Может, на «ты»? Вроде не далеко друг от друга ушли, - она улыбнулась, вкладывая свою ладонь в его.

- Да... да, конечно, на «ты» давай. - Денис смутился, дёрнул себя за ус. - Слушай, а может, я тебя провожу? Расскажу про школу, про детей. Кто есть кто.

- Давай. Я сейчас подойду к твоему кабинету, как соберусь.

Он убежал к себе - собираться, а Есения ещё раз посмотрела на себя в зеркало, поправила платок и вышла.

Они шли не торопясь. Денис рассказывал про коллег: кто плохой, кто хороший, у кого роман с физруком, у кого муж пьёт, кого бояться ученики, кого можно не бояться. Есения пыталась запомнить, но имена путались, лица сливались. Она слушала вполуха, кивала, а сама думала о другом.

Хватит ли денег до зарплаты?

Возьмут ли Сашу в садик?

- Может, завтра в столовой вместе пообедаем? - спросил он, пряча глаза. - Я покажу, где кормят лучше. И про остальных расскажу. Там их много...

- Давай, - кивнула Есения и улыбнулась. Улыбка вышла тёплой, настоящей.

Денис замялся на секунду, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал.

- Тогда до завтра, - кивнул он и быстро пошёл в сторону остановки.

Есения забежала в подъезд, толкнула тяжёлую дверь, пропахшую кошачьей мочой и табаком, и только на лестнице позволила себе выдохнуть.

Со своей работой всё решилось.

Со школой для Миши - тоже. Директор пошёл навстречу, принял парня в девятый класс без лишних вопросов. Сказал: «Пусть учится. Место есть».

А вот с детским садом для Саши всё было сложно.

Её никуда не брали. Группы переполнены, очереди на год вперёд, мест нет, приходите весной, приходите через полгода, приходите когда-нибудь потом.

- Ничего, внученька, - сказала бабушка Полина Филипповна, когда Есения вернулась с очередным отказом. - Я с ней посижу. Мне не тяжело. Даже рада. А то одна целыми днями, только телевизор да соседка снизу.

Есения обняла бабушку. Сухонькую, маленькую, пахнущую старыми духами и пирожками. Единственного взрослого человека, который у них остался.

- Спасибо, бабуль.

- Не за что, - бабушка отстранилась, строго посмотрела внучке в глаза. - Ты иди, отдохни. Бледная какая.

Есения зашла в свою комнату и закрыла дверь.

И сразу же сжала скулы так, что заболели зубы.

Каждое место в этой комнате дышало им.

Кровать, на которой они впервые легли друг к другу. Кресло, где он сидел и курил в форточку, пока она засыпала у него на плече. Подоконник, на котором они пили чай ночью, потому что бабушка уже спала, а им хотелось говорить. Говорить. Говорить. Бесконечно.

Всё напоминало.

Всё кричало.

Она прислонилась спиной к двери, закрыла глаза и провалилась.

«Казань. 1983 год. Июнь.»

- Бабуль, где моя комната? Я сейчас с ног свалюсь.

Она стояла на пороге, скинула тяжёлую сумку на пол, пот со лба вытирала тыльной стороной ладони.

Поезд, духота, плацкарт, сосед с запахом перегара, который всю дорогу лез разговаривать, - всё смешалось в одну сплошную усталость.

Бабушка Полина Филипповна засуетилась, затеребила край фартука:

- Ой, внученька, а родители не предупредили что ли? У меня же квартирант. Хороший мальчик, тихий... А тебе я вон, в зале постелила. На диванчике.

Есения замерла. Посмотрела на закрытую дверь в конце коридора.

Из-за двери не доносилось ни звука.

- Квартирант? - переспросила она холодно. - Бабушка, вы с ума сошли? Меня отправили сюда как в ссылку, а тут ещё и чужой мужик в квартире?

- Тихий, говорю же, - запричитала бабушка. - Работает, приходит поздно, никого не трогает. Деньги платит аккуратно. Хороший парень. Не пьёт, почти не курит.

Есения закатила глаза. Конечно, хороший. Все они хорошие, пока не начнут приставать или воровать из холодильника.

- Ладно, - бросила она, хватая сумку. - Где этот твой диван?

- В зале, в зале, - засуетилась бабушка. - Я тебе бельё свежее постелила, подушку пуховую положила, одеяло - шерстяное, а то холодно же ночами...

Есения прошла в зал, бросила сумку на пол и только тогда заметила, что дверь в комнату квартиранта приоткрылась.

На пороге стоял парень.

Высокий. Широкий в плечах, но не грузный. Тёмные глаза смотрели на неё в упор - спокойно, без наглости, но так, что по коже пробежали мурашки. Тёмные волосы падали на лоб, чуть прикрывая глаза. На скуле - свежий синяк, уже желтеющий по краям. Простая футболка, спортивные штаны. Босой.

- Здорова, - сказал он просто. Не «здравствуйте», не «добрый вечер». Просто - «здорова».

Есения хотела ответить колкостью. Хотела сказать, чтобы не лез. Хотела захлопнуть дверь перед его носом и сделать вид, что его не существует.

Но вместо этого почему-то сказала:

- Привет.

Парень кивнул, скользнул взглядом по её лицу, по растрёпанным волосам, по злой складке между бровей и усмехнулся. Не насмешливо - скорее, с каким-то странным интересом. Потом развернулся и ушёл обратно в комнату, прикрыв за собой дверь.

А она ещё долго стояла посреди зала, сжимая в руках лямку сумки, и не могла понять, почему сердце колотится так, будто она только что пробежала километр.

Потом плюнула на всё, достала из сумки ночную рубашку и пошла в ванную.

«Наше время.»

Есения открыла глаза.

Стояла посреди той же самой комнаты, спустя пять лет. Та же кровать. То же кресло. Тот же подоконник. Та же дверь в коридор, за которой когда-то стоял он.

Только его нет.

Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. На улице темнело. Горели фонари. Где-то лаяла собака. Из соседнего подъезда доносилась музыка - «Мираж», кажется, или что-то подобное.

За стеной засмеялась Саша. Бабушка включила телевизор - заговорил диктор, ровно и спокойно, как всегда. Где-то на кухне капал кран. Кап. Кап. Кап.

Есения прижала ладонь к стеклу и прошептала в пустоту:

- Ненавижу тебя.

Слова повисли в воздухе, никем не услышанные.

Жизнь продолжалась.