«Бардовая капля» || Кащей

Из дневника Есении Волконской:

«Я ненавидела тот день, когда мне пришлось вернуться в этот город. Но ненавидеть город легче, чем ненавидеть себя. А себя я ненавидела за то, что до сих пор помню его пальцы на своей коже.»

«1988 год. Октябрь.»

Казанский вокзал встретил их мокрым асфальтом и серым небом, которое давило на плечи тяжелее любого чемодана.

За спиной осталась Самара. Впереди — жизнь, которую Есения не выбирала.

На перроне суетились люди. Кто-то спешил к такси, кто-то, наоборот, только приехал и теперь растерянно озирался по сторонам, привыкая к чужому городу.

Громкоговоритель шипел, объявляя прибытие поезда Москва — Челябинск. Пахло мазутом, сыростью и  пирожками с капустой — торговки с корзинами уже заняли свои места у входа в здание вокзала.

Есения стояла чуть поодаль, кутаясь в тонкое пальто не по погоде. Рядом топтался Миша — парнишка, который догнал и даже перегнал её по росту, несмотря на то, что был младше на семь лет. Он держал в руках огромную сумку, вторую уже поставил на землю.

— Миш, ну грязно же, не клади на землю сумку! — всплеснула руками Есения.

Брат закатил глаза, но сумку поднял. В другой руке у него болтался чемодан с оторванной ручкой, перемотанный скотчем. Так они и шли — двое детей с третьей, маленькой, которую Есения держала за руку.

Сашенька вертела головой, разглядывая огромное здание вокзала, людей, поезда. Ей было четыре, и она ещё не понимала, что такое навсегда. Не понимала, что мамин город остался там, за горизонтом, и что дедушку она больше не увидит. Для неё это была просто поездка. Длинная, утомительная, но всё-таки приключение.

— Мам, а тут метро есть? — спросила Саша, когда они вышли на привокзальную площадь.

— Нет, доченька. В Казани метро только построят когда-нибудь. Лет через десять, говорят.

— А трамваи?

— Трамваи есть, — улыбнулась Есения, хотя улыбка вышла вымученной. — И троллейбусы. И автобусы.

Она посмотрела на серое небо, на сталинские дома с лепниной на фасадах, на бесконечный поток машин — «копейки», «шестёрки», редкие «Волги» — и почувствовала, как внутри всё сжимается.

Казань.

Она обещала себе, что никогда сюда не вернётся.

«Самара. 1988 год. Сентябрь.»

Дорога из Самары в Казань была мучительной. Есения не хотела оставлять родной город. Не хотела переезжать. Но обстоятельства... Обстоятельства всегда сильнее желаний.

Она прожила в Самаре всю свою жизнь. Двадцать три года. Там у неё было всё: учёба, работа, друзья, родители, с которыми в последнее время отношения даже наладились. Но мама решила всё испортить.

Если так можно говорить о самоубийце.

Говорят, время лечит. Оно просто затягивает раны плёнкой, под которой копится гной. А потом плёнка лопается. И ты захлёбываешься.

Мать Есении и Миши нашли в своём кабинете.

Повешенной.

На столе лежала записка, выведенная аккуратным каллиграфическим почерком: «Никого не вините. Я тяжело больна. Не хочу мучать и мучиться. Берегите себя».

Это был тяжёлый удар по всем. По мужу, по детям.

Отец — Тилькин Василий Константинович, лучший журналист города, гордость газеты «Волжский комсомолец» — начал пить по-страшному. Сначала тихо, по вечерам. Потом с утра. Потом круглосуточно. Работы лишился через две недели. А потом и сам залетел в новости — уже как герой пьяного дебоша.

А дети просто были в шоке.

Есения относилась к матери без любви. Нейтрально. Они были как соседки по коммуналке — вежливые, далёкие, чужие. Точно так же и Миша.

Мама была где-то рядом, но никогда — с ними. Она стирала, готовила, гладила рубашки, проверяла дневники, но будто через стекло. Смотрела на детей, как на чужих.

А теперь стекло разбилось. И осколки впивались в сердце каждый раз, когда Есения вспоминала, что так и не сказала матери самого главного.

У каждого человека есть дно. Есения думала, что видела своё, когда рожала в восемнадцать от человека, который её бросил. Ошибалась. Дно всегда ниже.

Это случилось через две недели после похорон.

Есения вернулась домой с работы, держа Сашу за руку. День был тяжёлый: в музыкальной школе, где она преподавала, на неё накричала завуч за то, что она пришла в траурном платье — «не по форме». Есения молча выслушала, хотя внутри всё кипело. Она вообще стала молчаливой в последнее время. Слова застревали в горле, не находя выхода.

Они вошли в прихожую, и Есения сразу почувствовала запах. Кислый, тяжёлый, перебитый дешёвыми духами. Сердце пропустило удар.

В зале на диване сидел отец. Пил водку прямо из горла. Рядом с ним расположилась женщина — полураздетая, крашеная блондинка лет сорока, с мутными глазами и сигаретой в руке. В воздухе висел густой, почти осязаемый смрад.

— Ой, мам, а это кто? — спросила Саша, разглядывая незнакомую тётю и отодвигаясь ближе к Есении.

Есения почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Беги в комнату, Саш, — шепнула она, взяв себя в руки. Голос дрожал. — Я сейчас с дедом поговорю и приду.

— А он злой? — испуганно спросила девочка, косясь на дедушку, который даже не повернул головы.

— Иди, — Есения почти вытолкнула дочь в коридор.

Саша послушно скрылась за дверью, и только тогда Есения позволила себе вздохнуть. Она сняла пальто, повесила его на вешалку, медленно, стараясь унять дрожь в руках. Потом зашла на кухню, встала у окна, спиной к плите, и позвала:

— Пап. Выйди сюда. Поговорить надо.

Отец появился в дверях минут через пять. Шёл, шатаясь, цепляясь плечом за косяки. Встал на пороге, с вызовом глядя на дочь мутными, заплывшими глазами. От него разило перегаром так, что даже на расстоянии мутило.

— Ты совсем уже охренел?! — зашипела Есения, стараясь говорить тихо, чтобы не потревожить дочь и брата. — Притащил шлюху в дом, где дети! Ладно я, но Миша, Саша!

— Какая ещё шлюха? — отец икнул, его лицо уже плыло, язык заплетался, но в глазах мелькнуло что-то похожее на обиду. — Это моя... это Нина. Она хорошая.

— Да мне плевать, как её зовут! — Есения сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Всё, пап. Больше такое терпеть нельзя. Мы уезжаем.

— Да куда ты поедешь? — он мотнул головой в сторону двери в комнату, за которой спала Саша. — К папаше отпрыска своего?

Воздух в комнате стал плотным, как перед грозой.

— Не смей её так называть, понял?! — голос Есении сорвался на крик, сорвался в тот самый низкий, надрывный тембр, который когда-то так нравился слушателям в ресторане. — Ты всё просрал в своей жизни! Работу, уважение, детей и жену! Мама из-за тебя сдохла! Потому что жить с тобой  невыносимо!

Отец ударил.

С размаха, наотмашь, по лицу.

Звук получился глухой, мокрый. Есения отшатнулась, ударилась спиной о подоконник, схватилась за щёку. Глаза защипало — не столько от боли, сколько от унижения. Перед глазами поплыли красные круги.

— Что, слушать неприятно? — прошептала она. — Правду слушать неприятно? Пап, ты же ей изменял. Ты же её бил. Так никто жить не сможет.

— Заткнись, — он шагнул к ней, поднял руку снова.

— Ударь, — вдруг спокойно сказала Есения, поднимая голову и глядя ему прямо в глаза. — Ударь ещё раз. И я напишу заявление. Посажу родного отца. Мне уже терять нечего.

Он замер. Рука опустилась.

— Забыла добавить, что у неё дочь — шлюха, принесла ребёнка в восемнадцать лет, опозорила на весь район, — бросил он, разворачиваясь.

Отец сплюнул куда-то в сторону, вышел в коридор. Хлопнула входная дверь. Потом хлопнула ещё раз — это ушла та, блондинка.

Есения стояла в темноте кухни, прижимая ладонь к горящей щеке, и смотрела в окно на чужие огни. По стеклу стекали капли дождя, смешиваясь с её слезами.

Она не плакала, когда хоронила мать. Не плакала, когда отец начал пить. А теперь слёзы лились сами, и остановить их не было сил.

В комнате тихонько плакала Саша — она всё слышала.

Билеты Самара—Казань были куплены на двадцать седьмое сентября.

Только пришлось их отменять.

Самое страшное

Самое страшное — не смерть. Самое страшное — равнодушие живых. Когда ты смотришь на мёртвого отца и понимаешь, что давно его похоронила. Ещё при жизни.

Отца нашли через три дня после той ссоры.

В подворотне, у мусорных баков. Мёртвого и обколотого. Кто-то угостил журналиста «дозой», а сердце не выдержало. Или специально дали слишком много. Но кто сейчас разберёт?

Милиция оформила как несчастный случай. Смерть от передозировки.

Есения оформляла документы с каменным лицом. Миша стоял рядом, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Он ничего не сказал. Просто стоял и смотрел, как сестра заполняет бесконечные бумаги, и молчал. Но потом, уже дома, когда Саша уснула, он подошёл к Есении, обнял её — впервые за много лет — и прошептал:

— Я никому не дам тебя обидеть. Никогда. Слышишь?

Есения погладила его по голове, как в детстве, и ничего не ответила.

Хоронили отца тихо. Пришли двое его собутыльников, старая редакторша из газеты, которая молча положила цветы и быстро ушла, и соседка снизу, которая всегда жаловалась на шум.

Всё.

Теперь всё, что осталось у Есении — это дочь и брат.

И билеты до Казани.

Возвращение

Возвращаться туда, где ты была счастлива — больно. Возвращаться туда, где тебя разорвали на части — смертельно. Но выбирать не приходится.

Они переехали к бабушке.

Единственному взрослому человеку, который у них остался.

Полина Филипповна встретила их на пороге. Маленькая, сухонькая, с седыми волосами и цепкими, умными глазами, которые, кажется, видели всё насквозь. На ней был старомодный фартук в горошек, в руках — полотенце.

— Приехали, родные мои — сказала она ровно, без лишних эмоций. — Проходите. Ужин на столе.

Она обняла Есению — быстро, сухо, как умеют обнимать только старые женщины, которые за свою жизнь нагляделись на столько смертей, что боятся привязываться к живым. Потом посмотрела на Сашу.

— А ты, значит, моя правнучка? — голос у бабушки дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Как звать-то?

— Александрина, — серьёзно ответила девочка. — А можно Саша.

— Красивое имя. Пойдём, Саша, я тебе пирожков дам. Сама пекла, с капустой.

Разум Полина Филипповна сохранила ясный, память — отличную. Именно она должна была оформить опеку над Мишей. Есении не давали — каждый раз находили новую причину. То молодая, то мать-одиночка, то прописка не та.

Квартиру бабушки Есения помнила смутно.

Один раз она была здесь. Пять лет назад. Тот самый год — 1983 — остался в её памяти навсегда.

Наверное, навсегда она его запомнит.

И навсегда проклинает.

Потому что именно здесь, в этой проклятой двухкомнатной хрущёвке на окраине Казани, в комнате, которую бабушка сдавала молодому парню, она впервые узнала, что такое любовь.

И впервые узнала, что такое предательство.