Тысяча сердцец

Песня🎵:
Don't Time - Lana Del Rey

Pov.Selena

Сознание возвращалось медленно, как сквозь толстый слой ваты. Сначала я не понимала, где нахожусь - только чувствовала, что тело расслаблено, а в голове тихо и пусто, будто кто-то выключил все звуки. Потом пришёл запах.

Сдоба. Тёплая, свежая, с корицей и ванилью. Настоящая домашняя выпечка, от которой замирает сердце и урчит в животе.

Я открыла глаза.

Солнце уже светило в окно - не ярко, по-утреннему, золотисто-молочное, с лёгкой дымкой облаков. Моя комната. Моя кровать. Плед, который Грейс, наверное, накинула на меня ночью, сполз на пол, подушка сбилась. Я лежала на боку, поджав колени к груди, и не хотела просыпаться. Хотела остаться здесь - в тепле, в тишине, в безопасности, где нет вампиров, проклятий и Сидни с её холодной улыбкой.

Но запах выпечки тянул за собой. И голоса.

Из кухни доносилась музыка - тихая, почти прозрачная, какая-то старинная мелодия, которую я не узнавала. И смех. Грейс смеялась - звонко, счастливо, беззаботно. А следом за ней - Альберт. Его голос был громче, раскатистее, с той дурашливой ноткой, которая появлялась у него только в хорошие дни.

Я улыбнулась.

Спать расхотелось.

Я села на кровати, потянулась, хрустнула шеей. Всё тело было вялым, но не больным - просто сонным, не проснувшимся до конца. Я надела тапки - пушистые, розовые, которые Грейс притащила из дома неделю назад, - и побрела в ванную.

В зеркале на меня смотрела сонная девушка с растрёпанными волосами, бледным лицом и следами подушек на щеке. Глаза ещё слипались, губы были сухими. Я умылась холодной водой - раз, второй, третий, пока кожа не начала гореть. Потом расчесала волосы, собрала их в высокий хвост. Всё. Больше ничего не нужно.

Из кухни всё так же доносилась музыка - теперь я узнала её. Грейс включила свой любимый плейлист, тот самый, под который мы танцевали на выпускном. Глупо. Но так тепло.

Я пошла на запах.

Кухня была залита утренним светом. Окно выходило на восток, и солнце сейчас стояло так, что вся комната купалась в золотистых лучах, делая обычные вещи почти волшебными. На плите шипела сковорода, в духовке пеклось что-то сладкое, на столе уже стояли тарелки, чашки, вазочка с вареньем.

Грейс стояла у плиты, в клетчатом фартуке поверх домашней кофты, с лопаткой в руке. Она что-то напевала, пританцовывая, иногда поправляла выбившуюся прядь волос.

Альберт сидел за столом, свесив ноги со стула, и нарезал хлеб - криво, толстыми ломтями, с таким видом, будто совершал величайшее открытие в истории человечества.

- Ты не умеешь резать хлеб, - сказала Грейс, даже не оборачиваясь.

- Умею.

- Это не хлеб, это бруски.

- Это дизайнерская нарезка.

- Альберт.

- Что? Мода не стоит на месте.

Он поднял один ломоть, повертел в руках, будто оценивая, и отправил в рот.

- Вкусно, - сказал он с набитым ртом.

- Ты сырой хлеб ешь? - Грейс обернулась, уперев руки в бока.

- Он не сырой, он свежий.

- Он не пропечённый.

- Он авангардный.

Грейс закатила глаза и снова повернулась к плите. Альберт подмигнул мне, хотя я ещё стояла в дверях и он меня не видел. Он подмигнул воздуху. Потому что он всегда был таким - немного не от мира сего, немного ребёнком, который отказывается взрослеть.

Я оперлась плечом о дверной косяк и смотрела на них.

Грейс двигалась по кухне как дирижёр - уверенно, плавно, контролируя всё и сразу. Она сняла сковороду с плиты, поставила на подставку, открыла духовку - и оттуда вырвался такой густой, тёплый аромат корицы и яблок, что у меня заурчало в животе.

- Грейс, ты богиня, - сказал Альберт, уже нарезая яблочный пирог прямо в форме.

- Осторожно, горячо!

- Я мужчина, я терплю.

Он отправил кусок в рот и зажмурился от удовольствия.

- Божественно.

- Ты даже не дал ему остыть.

- Горячий пирог - лучший пирог.

Я не выдержала и засмеялась. Тихо, почти беззвучно, но они услышали. Альберт обернулся первым.

- Селена! - заорал он так, будто не видел меня сто лет. - А мы думали, ты до обеда проспишь!

- Еле проснулась, - я вошла в кухню, села на свободный стул. - Пахнет так, что даже мёртвый бы встал.

- Это я, - Грейс поставила передо мной чашку с кофе. - Я постаралась.

- И я, - добавил Альберт, пододвигая тарелку с хлебом. - Дизайнерская нарезка.

Я взяла кусок хлеба - толстый, неровный, с одной стороны почти прожаренный, с другой - мягкий, как подушка. Улыбнулась.

- Идеально.

- Спасибо, я старался.

- Я не тебе.

- Селена!

Грейс засмеялась. Я засмеялась. Альберт обиженно надул губы - ровно на секунду, а потом снова улыбнулся.

- Помочь? - спросила я, глядя на Грейс.

- Уже всё, садись.

- Я могу яичницу дожарить...

- Селена, - Грейс упёрла руки в бока. - Ты вчера вернулась от Билла в час ночи. Ты спала шесть часов. Садись и пей кофе.

- Я не хочу кофе.

- Будешь.

- Я хочу яичницу.

- Селена!

- Я всё равно встану.

- Сядь!

- Не сяду.

Мы смотрели друг на друга - я с вызовом, она с усталым материнским вздохом. Альберт переводил взгляд с одной на другую, как на теннисном матче. Потом протянул мне пустую тарелку.

- Вот. Можешь положить себе хлеб. Это уже помощь.

Я взяла тарелку. Грейс отвернулась к плите - но я заметила, что она улыбается.

- Ты её размягчаешь, - сказал Альберт.

- Молчи.

- Она мягкая.

- Альберт!

- Молчу.

- Не молчишь.

- Теперь молчу.

Я смотрела на них. На Грейс - которая всегда была моей опорой, даже когда сама шаталась. На Альберта - который нёс в себе боль, но прятал её за шутками, чтобы мы не плакали.

Мы ели втроём. Яичница с беконом, тосты с маслом, яблочный пирог, который Альберт резал, не дожидаясь, пока остынет. Грейс пила чай с мятой. Я - кофе, который всё-таки заставила меня выпить.

- Как Билл? - спросил Альберт, жуя пирог.

Я напряглась.

- Нормально, - ответила я. - Он сказал, устал.

- Странно, - Альберт нахмурился. - Вчера он выглядел бодрым. На дискотеке, ну, когда вы танцевали.

Я замерла. Грейс, которая наливала себе вторую чашку, замерла тоже.

- Что? - переспросила я.

- Ну, дискотека у Эдварда. Вы же были там. Ты была в чёрном платье, волосы прямые. Я ещё подумал - красивое. Билл в костюме, весь из себя...

- Альберт, - я поставила чашку. - Я не была на дискотеке.

Он перестал жевать.

- Как не была?

- Я была у Билла. Весь вечер. Я никуда не выходила.

Он смотрел на меня. Потом на Грейс. Потом снова на меня. Его лицо медленно бледнело - не как у вас, когда вы бледнеете, а по-настоящему. Будто вся краска стекла куда-то вниз, оставляя кожу серой, прозрачной, почти неживой.

- Но я видел тебя, - его голос стал тише. - Я с тобой разговаривал. Ты обнимала меня.

- Это была не я, - я сжала пальцы в кулак под столом.

- Кто?

Я не ответила. Альберт перевёл взгляд на Грейс. Она стояла бледная, сжав губы, и смотрела на него так, будто хотела сказать что-то - но не могла.

- Грейс, - позвал он.

- Это была не Селена, - тихо сказала она. - Это была Сидни. Она притворилась.

- Сидни? - его голос сорвался. - Которая...

- Да.

Он встал.

Стул отъехал назад с резким скрипом. Альберт смотрел на нас - на меня, на Грейс - и его лицо... оно менялось. Не от злости. От осознания.

Он повернулся.

Я не поняла сначала, зачем он повернулся к столешнице. Где лежал нож. Тот самый, которым я резала хлеб. Длинный, с чёрной рукояткой.

- Альберт? - я встала.

Он взял нож.

- Альберт, что ты делаешь? - Грейс шагнула вперёд.

Он не ответил. Не смотрел на нас.

Его глаза - пустые, невидящие, будто кто-то выключил свет за ними. Он держал нож так, будто это была самая естественная вещь в мире. Будто он держал вилку. Ложку. Чашку.

- Альберт! - я закричала.

Он обернулся.

Посмотрел на меня. Пустым взглядом.

И тихо, чужим, не своим голосом сказал:

- Билл, это тебе за то, что ты выбрал не ту.

Нож вошёл.

Кровь.

Её было так много. Слишком много. Она заливала мои руки, мою кофту, мои джинсы. Она была везде - на полу, на столе, на светлой футболке Альберта с дурацким динозавром, который теперь улыбался из красного пятна. Я нажимала на рану, сжимала её, давила изо всех сил, чувствуя, как кровь пульсирует между пальцами, тёплая, живая, уходящая.

- Держи, - крикнула Грейс, бросая мне полотенце. Скомканное, белое, с вышитыми цветами - бабушкино, любимое, которое Грейс никогда не давала никому. Я прижала его к животу Альберта, и цветы стали красными.

- Альберт! - кричала я. - Альберт, смотри на меня!

Он смотрел. Глаза - мутные, пустые, уже не здесь. Он открывал рот, будто хотел что-то сказать, но слова не шли. Только хрип.

- Ты будешь жить, слышишь? - я трясла его за плечо. - Ты будешь жить! Ты не смеешь умирать!

- Селена... - он выдохнул моё имя, и в этом выдохе было столько боли, что я закричала.

Грейс уже звонила - говорила быстро, отрывисто, называла адрес, говорила про нож, про кровь, про то, что он ещё дышит. Её голос был ровным, спокойным, будто она делала это каждый день. Но я видела, как дрожат её пальцы. Как она сжимает телефон.

Я держала Альберта. Держала так, будто если отпущу - он упадёт в пропасть. Держала, пока не приехала скорая.

Чужие руки оторвали меня от него. Кто-то в зелёном, с сильными пальцами и спокойным голосом, сказал: «Мы сделаем всё возможное». И они увезли его. Увезли моего брата, который час назад резал хлеб и шутил про авангардную нарезку.

Я стояла посреди кухни. В крови. В остывшей яичнице. В тишине, которая наступила после того, как стихла сирена.

Грейс стояла рядом. Молчала. Не обнимала. Просто стояла - потому что знала: сейчас я не хочу прикосновений.

- Поехали, - сказала она.

Я кивнула.

Больница.

Белые стены. Лампы под потолком - яркие, холодные, безжалостные. Пластиковые стулья, на которых неудобно сидеть. Запах стерильности и чужой боли.

Я сидела, прижавшись плечом к Грейс, и смотрела на дверь операционной. Альберт был там. За ней. Где-то внутри, где врачи боролись за его жизнь, разрезали его кожу, зашивали рану, переливали кровь. Чужую. Не мою.

- Он выживет, - сказала Грейс.

- Откуда ты знаешь?

- Не знаю. Но верю.

Я хотела сказать, что вера - это для дураков. Что я видела, как он падал. Видела, как нож вошёл в его тело. Видела, как кровь текла по его футболке, заливая динозавра, который улыбался. Но я промолчала. Потому что если бы я начала говорить, я бы не остановилась.

Шаги.

Я услышала их издалека. Знакомые. Тяжёлые. Я подняла голову.

Билл шёл по коридору. Бледный, растрёпанный, в тёмной футболке и джинсах, которые он, наверное, натянул на ходу. Глаза - красные, он не спал. Или спал, но плохо.

Он увидел меня - и ускорил шаг. Подошёл. Остановился в шаге. Посмотрел на мои руки - в крови, в засохшей крови, которую я не смыла.

- Селена, - сказал он. Голос хриплый, будто он кричал или не пил воду.

Я не ответила. Не могла.

Он обнял меня. Осторожно, будто боялся, что я разобьюсь. Прижал к себе - так, что я почувствовала его сердце. Тук-тук-тук. Быстро. Неровно.

- Он будет жить, - прошептал он.

- Я не знаю, - ответила я.

- Будет.

Он поцеловал меня в лоб. Губы - сухие, горячие. Я закрыла глаза.

А потом услышала шаги. Другие. Уверенные. Почти ленивые. Те, которые не спешат, потому что знают - всё равно успеют.

Я открыла глаза.

Том шёл по коридору. Чёрная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, волосы чуть длиннее, чем обычно. На лице - привычная полуулыбка, от которой хотелось то ли ударить, то ли отвернуться. Он кивнул Грейс. Грейс не ответила.

- Живой? - спросил он, кивая на дверь операционной.

- Пока да, - ответила Грейс.

- Уже хорошо.

Он встал у стены, скрестил руки на груди. Не говорил ничего. Просто ждал. Странно. Том не был тем, кто ждёт. Том был тем, кто заставляет других ждать.

Через час дверь открылась.

Врач вышел - усталый, с опущенными плечами. Увидел нас, улыбнулся - не той улыбкой, которая говорит «всё хорошо», а той, которая говорит «сделали всё, что могли».

- Он жив, - сказал врач. - Операция прошла успешно. Рана неглубокая, внутренние органы не задеты. Он будет жить.

Я выдохнула. Так, что закружилась голова.

- Через час сможете зайти к нему, - добавил врач и ушёл.

Грейс обняла меня. Крепко. Я чувствовала, как она дрожит.

- Я говорила, - сказала она. - Он сильный.

- Он дурак, - ответила я.

- Это тоже.

Том отлепился от стены. Подошёл к двери операционной, заглянул в стеклянное окошко. Посмотрел на Альберта, который лежал на каталке, бледный, с закрытыми глазами.

- Слабый, - сказал он. - Но живучий.

- Заткнись, Том, - сказала Грейс.

- Я просто констатирую факт.

- Заткнись.

Он усмехнулся. Но замолчал.

Мы зашли в палату через час.

Альберт лежал на кровати, бледный, с капельницей в руке и бинтами на животе. Он спал - не глубоко, на грани, морщился во сне, будто ему снилось что-то тревожное. Я села на стул рядом, взяла его за руку. Пальцы были холодными.

- Селена... - он открыл глаза. Мутные, непонимающие. - Где я?

- В больнице. Ты в порядке.

- Я не в порядке, - он попытался улыбнуться. - У меня нож в животе был.

- Был. Его уже нет.

- А боль есть?

- Есть. Но ты справишься.

Он кивнул. Закрыл глаза.

Я сидела рядом. Держала его за руку.

Билл стоял за моей спиной, положив руку мне на плечо. Грейс сидела на подоконнике, сжав колени. Том - у двери, прислонившись плечом к косяку.

Мы ждали. Чего - не знали.

---

Через два часа, когда Альберт уже заснул, Том отлепился от стены.

- Слушай, - сказал он Биллу. - Я могу дать ему свою кровь.

Я подняла голову.

- Что?

- Кровь вампира, - Том говорил спокойно, будто предлагал чашку чая. - Она ускоряет заживление. Он выйдет из больницы через день, а не через неделю. Раны затянутся быстрее, шрамов почти не останется.

- Нет, - сказала я.

- Почему?

- Потому что это нечеловеческая кровь. Потому что я не знаю, как она повлияет на него. Потому что...

- Потому что ты боишься, - перебил Том. - Понятно.

- Я не боюсь.

- Боишься. И правильно делаешь. Но он всё равно выживет - с моей кровью или без. Я просто предлагаю ускорить процесс.

- Нет.

- Селена, - Грейс встала с подоконника. - Он прав. Кровь вампира не причинит вреда. Она не обращает, если не выпить всю. Она просто... помогает.

- Откуда ты знаешь?

- Бабушка рассказывала. В старые времена люди специально искали вампиров, чтобы те поделились кровью. Это лечило болезни, затягивало раны.

- Это было в старые времена, - я смотрела на неё. - А сейчас двадцать первый век. Есть лекарства. Есть врачи.

- Которые сказали, что ему повезло, - Грейс подошла ближе. - Рана неглубокая. Но она могла быть глубже. В следующий раз может не повезти.

- Не будет следующего раза.

- Откуда ты знаешь?

Я замолчала.

Том смотрел на меня. В его глазах не было насмешки. Только странная, почти человеческая серьёзность.

- Я не предлагаю обратить его в вампира, - сказал он. - Я предлагаю помочь ему быстрее встать на ноги. Это всё.

Я смотрела на Альберта. На бинты на его животе. На капельницу. На бледное лицо.

- Хорошо, - сказала я. - Давай.

Том кивнул. Подошёл к Альберту. Наклонился.

- Больно не будет, - сказал он. - Но ты всё равно спишь, так что не почувствуешь.

Он откусил своё запястье. Кровь - тёмная, почти чёрная в тусклом свете палаты - потекла по его руке, капая на пол. Он прижал запястье к губам Альберта.

- Пей, - сказал он. - Во сне не умеешь, но организм сам сделает, что надо.

Альберт не проснулся. Но его горло дёрнулось - глоток. Ещё один. И ещё.

Том отстранился. Рана на его запястье уже затягивалась, края кожи срастались, оставляя розовый шрам, который через минуту исчезнет.

- Всё, - сказал он. - Теперь отдыхайте.

Он отошёл к окну. Встал спиной ко всем, скрестив руки на груди. Наблюдал за улицей.

Я смотрела на Альберта. Его дыхание стало ровнее. Глубокое, спокойное, как у ребёнка.

- Спасибо, - прошептала я.

Том не обернулся.

- Не за что.

---

Мы стояли у окна в конце коридора.

Отсюда не было видно двери палаты Альберта, не было слышно голосов медсестёр, не доносился запах лекарств. Только серое лондонское небо за стеклом, далёкие крыши, редкие птицы, которые кружили где-то внизу, над парком. Билл прислонился плечом к стене, я - к подоконнику. Между нами - шаг. Но сегодня этот шаг казался пропастью.

- Зачем ты это сделал? - спросила я.

Он не переспросил «что». Знал.

- Не сказал тебе, - ответил он. Голос - тихий, ровный, без оправданий. - Что целовался с ней.

- Не поэтому, - я покачала головой. - Почему ты не сказал мне, что на дискотеке была не я? Почему не предупредил?

- Я хотел.

- Но не сказал.

- Я боялся.

Я повернулась к нему. Он стоял, глядя в пол, сжав кулаки. Не смотрел на меня.

- Чего ты боялся, Билл?

- Что ты уйдёшь.

- Уйду? - я не поняла. - Из-за того, что ты поцеловал её? Думаешь, я бы не поняла? Она притворялась мной. Она носит моё лицо. Ты не мог знать.

- Мог, - он поднял голову. - Я должен был понять. По запаху. По движениям. По тому, как она смотрела на меня. Она пахнет иначе. Она двигается иначе. Я заметил. Но не сразу. А когда заметил... я испугался, что если скажу тебе - ты подумаешь, что я хотел её поцеловать. Что я узнал её и всё равно поцеловал.

- Я бы не подумала.

- Я не знал.

Я смотрела на него. На его бледное лицо, на тени под глазами, на руки, которые дрожали. Он не спал. Не ел. Он носил в себе эту тайну и боялся, что я уйду, если узнаю.

- Билл, - я шагнула к нему. - Я не уйду. Ты слышишь? Я не уйду.

- Знаю, - он почти улыбнулся. - Теперь знаю.

- Но если ты когда-нибудь снова скроешь от меня что-то...

- Не скрою.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Он протянул руку. Я взяла. Пальцы - холодные, но живые.

Мы стояли так несколько секунд. Тишина была не тяжёлой. Просто - тишина.

А потом меня ударило.

Как током. Как пощёчина. Как осознание, от которого холодеет внутри и перехватывает дыхание.

- Билл, - я посмотрела на него. - Ты сказал, что был на дискотеке.

- Был, - он кивнул. - Я пришёл туда, потому что Сидни... я думал, что это ты. Она написала мне с твоего телефона? Или позвонила? Я не знаю. Я просто... пришёл. Увидел её. Подумал, что это ты. А потом понял, что нет.

- И ты ушёл?

- Не сразу. Я... мы танцевали. Я не понимал, что происходит. А когда понял - я ушёл. Сразу, как только...

- Билл, - перебила я. Голос дрожал. - Если ты был на дискотеке... то кто был со мной?

Он замер.

- Что?

- Грейс сказала, что я была у тебя дома. До часа ночи. Она звонила мне, я сказала, что я у тебя. Но я была у тебя. Я помню, как пришла. Как ты открыл дверь. Как мы сидели на диване. Как ты обнимал меня. Я помню всё. - я смотрела в его глаза, чувствуя, как внутри поднимается паника. - Если ты был на дискотеке... кто был со мной в твоём доме?

Он молчал.

Его лицо - бледное, уставшее - медленно менялось. Сначала непонимание. Потом удивление. Потом - ужас. Такой, от которого кровь стынет в жилах и сердце пропускает удар.

- Селена, - его голос стал тише, будто он боялся произнести следующие слова. - Ты сказала, что была у меня. Что мы были вместе до часа ночи.

- Да.

- И ты помнишь это.

- Да.

- А я... - он замолчал. - Я не помню.

- Что?

- Я не помню, Селена. Я не помню, чтобы ты приходила ко мне. Я не помню, чтобы мы сидели на диване. Я не помню, чтобы я обнимал тебя. - он провёл рукой по лицу. - Я думал... я думал, что ты не пришла. Что ты осталась с Грейс. Что ты заботишься об Альберте. Я не хотел тебе мешать. Я даже не звонил.

- Но я была у тебя. Я помню каждую минуту. Твою футболку - серую, с длинными рукавами. Кофе, который ты мне сделал - с молоком, две ложки сахара. Как ты обнимал меня, когда я плакала из-за Альберта. Как ты гладил меня по голове.

- Этого не было, - он покачал головой. - Я не делал этого.

- Значит, это был не ты.

Тишина.

Такая плотная, что можно было резать ножом. Такая тяжёлая, что невозможно было дышать.

- Если ты был на дискотеке, - сказала я, - и я была у тебя дома, значит, кто-то был на твоём месте. Кто-то, кто выглядит как ты. Кто-то, кто говорит как ты. Кто-то, кто обнимал меня, поил кофе и гладил по голове.

- Двойник, - выдохнул Билл.

- Да.

- У меня есть двойник.

- Да.

- Это невозможно, - он отступил на шаг. Прислонился спиной к стене. - У вампиров не бывает двойников. Это бывает только с людьми.

- Значит, бывает, - я подошла к нему. - Он был там. В твоём доме. Со мной. А ты был на дискотеке. С ней.

- С Сидни.

- Да.

Он закрыл глаза. Я видела, как дрожат его ресницы. Как сжаты челюсти. Как побелели костяшки пальцев, которыми он вцепился в подоконник.

- Это всё объясняет, - прошептал он. - Почему ты пахла иначе. Почему ты двигалась иначе. Почему я не мог... - он замолчал.

- Что?

- Неважно.

- Билл.

- Я думал, что схожу с ума. Что мои чувства притупились. Что я перестал узнавать тебя. А это был не я. Это был кто-то другой. Кто-то, кто использует моё лицо.

Из палаты вышел Том.

Он остановился в дверях, прислонился плечом к косяку, скрестил руки на груди. Смотрел на нас - на Билла, который почти упал на стену, на меня, которая стояла перед ним, сжимая кулаки.

- Я всё слышал, - сказал он. Спокойно. Без обычной усмешки.

- Ты знал? - спросила я.

- Нет.

- Тогда почему ты не удивлён?

Том пожал плечами.

- Потому что я давно подозревал. Двойники появляются не только у людей. Мы просто не знали этого. Или забыли. Или кто-то хотел, чтобы мы забыли.

- Кто?

- Дьявол, - Том посмотрел на Билла. - Или тот, кто создал двойника. Возможно, Сидни. Возможно, кто-то другой.

- Значит, у тебя тоже может быть двойник? - спросила я.

- Возможно, - он усмехнулся. - Хотя вряд ли кому-то захочется копировать моё лицо.

- Не шути, Том.

- А что мне делать? Плакать?

Я хотела ответить, но не успела.

Потому что дверь в палату Альберта открылась, и оттуда вышла медсестра.

- Он очнулся, - сказала она. - Можете зайти, но ненадолго.

Я посмотрела на Билла. На Тома. На дверь, за которой лежал мой брат, который чуть не умер из-за того, что кто-то играл с нашими лицами.

- Мы закончим этот разговор позже, - сказала я.

- Закончим, - кивнул Билл.

Я пошла к палате. На пороге обернулась.

- Билл.

- Да?

- Ты должен найти того, кто был в твоём доме. Того, кто притворялся тобой.

- Найду.

- И спроси его, зачем.

Он кивнул.

Я зашла в палату.

Альберт лежал на кровати, бледный, с капельницей в руке и бинтами на животе. Увидел меня, улыбнулся - слабо, через силу.

- Селена... - прошептал он. - Я... что-то натворил?

- Ты ничего не натворил, - я села на стул рядом, взяла его за руку. - Ты просто уснул ненадолго. А теперь просыпайся.

- Я проснулся, - он сжал мои пальцы. - Но почему мне так больно?

- Потому что ты живой.

Он кивнул. Закрыл глаза.

Я смотрела на него. Держала его руку. И думала о том, что где-то там, в городе, ходит человек с лицом Билла. Кто-то, кто обнимал меня прошлой ночью. Кто-то, кто поил меня кофе. Кто-то, кто говорил, что всё будет хорошо.

И этот кто-то не был Биллом.

Я не знала, кто он. Не знала, зачем он это сделал. Не знала, опасен ли он.

Но я знала одно.

Я найду его.

И спрошу.

Я сидела рядом, держала его за руку и смотрела в окно. Там уже темнело - вечер опускался на Лондон серой дымкой, смешанной с огнями фонарей и далёких машин. Где-то там, за стенами больницы, шла своя жизнь. Люди спешили домой, ужинали, смеялись, ссорились, мирились. А я сидела здесь, в тишине, и не знала, что делать дальше.

Билл не зашёл. Он остался в коридоре - я слышала его шаги, тяжёлые, нервные, потом затихшие. Том, кажется, ушёл. Грейс заглянула на секунду, сказала, что идёт в кафе внизу, купить кофе - и что-нибудь поесть, потому что я не ела весь день. Я кивнула, не глядя. Она ушла.

Я осталась одна. С Альбертом. В тишине.

И тут погас свет.

Не моргнул, не мигнул - просто выключился. Разом. Вся палата погрузилась в черноту, такую густую, что я перестала видеть собственную руку перед лицом.

- Что за... - прошептала я.

Сирена завыла. Резко, громко, пронзительно - так, что заложило уши. Красные лампы замигали под потолком, бросая алые отсветы на стены, на пол, на пустую кровать.

На пустую кровать.

Я дёрнулась.

- Альберт?

Рука, которую я держала, исчезла. Я схватила воздух. Вскочила, заметалась по палате, нащупывая кровать, простыни, подушку - холодную, пустую. Его не было.

- Альберт! - закричала я.

Никто не ответил.

Я выбежала в коридор.

Там тоже было темно. Красные лампы мигали, выхватывая из тьмы пустые стены, закрытые двери, пластиковые стулья, на которых никто не сидел. Ни людей. Ни врачей. Ни медсестёр. Ни Билла. Никого.

- Грейс! - крикнула я. - Билл!

Тишина. Только сирена и моё сердце, колотящееся где-то в горле.

Я достала телефон. Руки дрожали, экран не слушался. Нажала на фонарик. Свет выхватил из темноты узкий луч - пустой коридор, убегающий в обе стороны, двери палат, за которыми, наверное, тоже никого не было.

- Альберт! - снова закричала я. - Где ты?

Я побежала.

Куда - не знала. Просто вперёд, туда, где маячил выход, где, возможно, были люди, где можно было узнать, что случилось. Но коридор не кончался. Двери сменяли двери, красные лампы мигали, сирена выла, а я бежала - и не находила никого.

И тогда я их услышала.

Шаги.

Сзади. Тяжёлые. Мерные. Не одна пара - две. Или три. Я обернулась - и не успела увидеть ничего, потому что кто-то схватил меня сзади. Сильные руки - одна на талии, другая на плече - прижали меня к чьей-то груди. Я дёрнулась, попыталась вырваться - бесполезно. Меня держали как в тисках.

- Пустите! - закричала я. - Помогите!

Вторая пара рук схватила меня за запястья, заломила за спину. Я забилась, ударила ногой, попала по чьей-то голени - без толку. Они не отпустили. Рот зажали тряпкой - мокрой, пахнущей чем-то сладким, приторным, тошнотворным. Я замычала, попыталась выплюнуть - но поздно. Жидкость впиталась в язык, в горло, в лёгкие.

Мир поплыл.

Красные лампы размазались в алые полосы, сирена превратилась в далёкий писк, чьи-то руки держали меня, но я уже не чувствовала их - только темноту, которая наваливалась со всех сторон, тяжёлая, вязкая, неумолимая.

- Альберт... - прошептала я, но слов уже не было.

Только темнота.

А потом - ничего.

__________...__________

Сознание возвращалось медленно, как сквозь толстый слой ледяной воды.

Сначала я ничего не чувствовала - только пустоту, звенящую, бесконечную, в которой не было ни времени, ни звуков, ни боли. Потом пришёл холод. Не тот холод, когда зябко и хочется укутаться в плед, - другой. Глубокий, пронизывающий, будто кто-то вынул все кости и заполнил пустоту льдом.

Я попыталась открыть глаза.

Веки не слушались. Тяжёлые, как камень, они держали меня в темноте. Я слышала шаги - не свои. Чужие. Тяжёлые. Где-то рядом, где-то над ухом, будто меня несли, волочили, тащили. Мои ноги не касались пола - или касались, но я не чувствовала. Всё тело было чужим, ватным, не моим.

- Быстрее, - голос. Мужской, низкий, без интонаций. - Он ждёт.

- Она тяжёлая, - ответил другой. Такой же безликий.

- Не ной.

Меня дёрнули. Сильно. В локтях - чьи-то пальцы, холодные как лёд, сжимали мои руки, тащили вперёд, заставляли двигаться. Ноги волочились по полу - я слышала, как мои кеды шаркают по камню. Или не кеды. Я не помнила, в чём была. Я ничего не помнила.

Только страх.

Глухой, животный, который рос где-то в груди, расползался по венам, мешал дышать.

Потом меня отпустили.

Рывок - и я упала. Больно. Колени, локти, плечи - всё взорвалось болью, острой, отрезвляющей. Я открыла глаза.

Передо мной был пол.

Каменный. Холодный. Серый, с тёмными прожилками, будто кто-то разлил чернила по камню и забыл стереть. Я смотрела на этот пол, пыталась собрать мысли, понять, где нахожусь. Но мысли рассыпались, как песок сквозь пальцы. Только боль. Только страх. И запах - старый, затхлый, с нотками дыма и чего-то ещё, чего я не могла определить.

- Встаньте, - голос. Другой. Не тех, кто тащил меня. Тот, который говорил раньше, был грубым, приказным. Этот - спокойным. Тягучим. Почти ласковым. - Я хочу видеть её лицо.

Меня подхватили под плечи. Две пары рук - сильные, холодные - дёрнули вверх, заставляя встать на колени. Я не сопротивлялась. Не могла. Голова кружилась, перед глазами всё плыло, мир распадался на цветные пятна.

- Смотрите на него, - прошептал кто-то мне на ухо.

Я подняла голову.

Он сидел в кресле. Не в троне - в обычном деревянном кресле с высокой спинкой, стоящем на возвышении в конце большого зала. Но сидел он так, будто это был трон. Спина прямая, плечи расправлены, голова чуть наклонена. Он смотрел на меня - и я впервые увидела человека, в чьих глазах не было ничего. Ни злости, ни любопытства, ни жестокости. Только пустота.

Тёмные волосы, зачёсанные назад. Бледная кожа, почти прозрачная. Тёмный костюм - старомодный, с жилетом и цепочкой от часов. На руке - перстень с тёмным камнем. Он не улыбался. Не хмурился. Просто смотрел.

И от этого взгляда мне стало страшно. Страшнее, чем от Тома. Страшнее, чем от Сидни. Потому что в их глазах я видела хоть что-то - ненависть, безумие, желание. В его глазах не было ничего. Он смотрел на меня как на вещь. Как на экспонат в музее. Как на картину, которую можно изучить, оценить и забыть.

- Селена Найт, - сказал он. Моё имя - как приговор. - Последний двойник.

Я хотела ответить. Сказать, что не знаю, о чём он говорит. Спросить, где Альберт. Где Билл. Где Грейс. Но язык не слушался - он прилип к нёбу, будто кто-то залил его клеем.

Он встал.

Медленно. Плавно. Будто не поднимался с кресла - выплывал из него. Шаг - и он уже передо мной. Я не поняла, как он двигался - слишком быстро, или я просто не заметила. Он наклонился. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего.

- Ты похожа, - сказал он. - Очень. Те же глаза. Те же скулы. Та же линия губ.

- На кого? - выдохнула я. Голос дрожал, но я заставила себя говорить. - Вы кто? Где я? Где мой брат?

Он выпрямился. Посмотрел на меня с лёгким любопытством - будто я заговорила, а говорить не должна была.

- Твой брат в безопасности, - ответил он. - Пока.

- Что значит «пока»?!

- Это значит, что его жизнь зависит от твоего поведения.

Я сжала кулаки. Страх никуда не делся, но теперь к нему примешивалась злость. Глухая, тяжёлая, которая помогла мне поднять голову и посмотреть ему в глаза.

- Кто вы? - повторила я. - Зачем я здесь?

Он смотрел на меня. Долго. Пристально. Будто что-то во мне его заинтересовало.

- Меня зовут Сайрус Карлсон, - сказал он. - Ты никогда не слышала этого имени. Как и тех, кто пришёл до меня. Ты даже не знаешь, кто такие Первородные, верно?

Я молчала. Потому что действительно не знала. Билл говорил, что они древние. Что их почти не осталось. Что они сильнее и старше всех вампиров, которых я знала. Но он не называл имён. Не рассказывал историй. Может, потому что сам не знал. Или потому что боялся, что знание сделает меня мишенью.

- Первородные, - Сайрус произнёс это слово медленно, будто пробовал на вкус. - Первые вампиры. Те, кого дьявол создал из людей ещё до того, как люди научились строить города. Нас было много. Теперь осталось двое. Я и мой брат.

- Брат?

- Эйрик, - он произнёс это имя без эмоций. Будто говорил о погоде. - Старший. Сильный. Жестокий. Тот, кто хочет использовать тебя для своего ритуала.

- Какого ритуала? - я почти кричала. - Что вам всем от меня нужно!? Почему меня всё время кто-то похищает, куда-то тащит, что-то хочет!? Я обычный человек! Я ничего не сделала!

- Ты родилась, - Сайрус смотрел на меня спокойно, без тени сочувствия. - Этого достаточно. Твоё лицо - лицо Сидни Свон. Женщины, которую мой брат обратил против её воли. Женщины, которую я... - он замолчал. - Неважно.

- Сидни? - я с трудом выговорила это имя. - Вы знаете Сидни?

- Знал. Когда она была человеком. До того, как Эйрик превратил её в то, чем она стала.

Я смотрела на него и не понимала. Он говорил о Сидни так, будто она была кем-то важным. Не монстром, который притворялся мной, который чуть не убил Альберта. Другой. Живой. Человечной.

- Что вам нужно от меня? - спросила я. - Кровь? Ритуал? Я слышала это уже сотню раз.

- Твоя кровь, - кивнул Сайрус. - Добровольная жертва. Не убийство. Не насилие. Ты должна сама отдать её. И тогда проклятие, которое дьявол наложил на Первородных, будет снято.

- Проклятие?

- Ты не знаешь, - он почти улыбнулся. - Конечно, не знаешь. Зачем вампирам рассказывать людям о своих проблемах? - он отошёл к окну. Встал спиной ко мне. - Мы не можем любить, Селена. Мы помним, что такое любовь. Мы помним, как это - хотеть быть с кем-то. Хотеть защищать. Хотеть умереть за кого-то. Но мы не можем это чувствовать. Только помнить.

Я молчала. Не знала, что сказать.

- Твоя кровь может снять это проклятие, - он повернулся. - Но только если ты отдашь её добровольно. Эйрик хочет взять силой. Он думает, что это сработает. Он ошибается. Дьявол не терпит насилия в таких вопросах. Если ты не отдашь кровь сама - ритуал не сработает. И ты умрёшь. Зачем? Просто так. Из-за его жестокости.

- А вы? - я смотрела на него. - Вы хотите, чтобы я отдала кровь добровольно?

- Я хочу, чтобы ты жила, - он сжал подлокотники кресла. - Странно, правда? Для Первородного, который должен хотеть только власти и силы. Я хочу, чтобы ты жила. Потому что ты - последняя. После тебя двойников больше не будет. И если ты умрёшь... проклятие останется навсегда.

- И вы поэтому меня похитили?

- Я поэтому тебя спасаю, - он встал. Подошёл ко мне. Опустился на корточки. - Эйрик уже знает о тебе. Он ищет тебя. Его люди рыщут по Лондону. Если бы я не забрал тебя из больницы, он нашёл бы тебя через несколько часов. И тогда ты была бы в его руках.

- А сейчас я в ваших, - я посмотрела ему в глаза. - Чем вы лучше?

- Тем, что я не буду пытать тебя, - ответил он. - Не буду угрожать твоей семье. Не буду заставлять. Я буду ждать. И надеяться, что ты сама захочешь помочь.

- А если не захочу?

- Тогда ты останешься здесь. Навсегда. Потому что если ты выйдешь - Эйрик найдёт тебя. И тогда ты умрёшь. Выбирай.

Я смотрела на него. На его пустые глаза. На его бледное лицо. И не знала, что выбрать.

Потому что оба варианта были проигрышными.

__________...__________

Pov.Tom

Мы стояли в коридоре, у окна в конце больничного крыла. Селена ушла к Альберту, Грейс отправилась за кофе - сказала, что вернётся через полчаса. Я прислонился к стене, скрестил руки на груди. Билл стоял напротив, бледный, уставший, с красными глазами - он не спал уже вторые сутки. Жалкое зрелище.

- Ты выглядишь как дерьмо, - сказал я.

- Спасибо, - ответил он без интонации.

- У тебя круги под глазами как у панды. Если бы мы были людьми, я бы сказал, что тебе пора в отпуск. На Гавайи. С коктейлем в руке и девушкой на плече.

- Том.

- Что? Я забочусь о твоём здоровье. Не хочу, чтобы ты рухнул раньше, чем успеешь жениться на своей девушке.

Билл посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то - не злость, усталость.

- Она не моя девушка.

- Ну да, конечно. Вы просто целуетесь, обнимаетесь, смотрите друг на друга как щенки, которые нашли миску с едой. Не моя девушка, ага.

- Том, прекрати.

- А что такого? Я просто рад за тебя. У тебя есть та, кого ты любишь. Которая не предаст. Не сбежит. Не притворится мёртвой на шестьсот лет, чтобы тебе было больнее.

Билл сжал кулаки. Я знал, что бью по больному - но не мог остановиться. Злость, которая копилась внутри, требовала выхода.

- А знаешь, что самое смешное? - я усмехнулся. - У тебя теперь есть двойник. Кто-то, кто выглядит как ты, говорит как ты, двигается как ты. И он уже был с Селеной. Ночью. В твоём доме. Целовал её, обнимал, гладил по голове. А ты даже не заметил.

- Замолчи.

- Представь, если он начнёт встречаться с ней. Настоящей. Ходить с ней в кино, держать за руку, целовать на прощание. А ты останешься один. Смотреть со стороны. Ничего не можешь сделать.

- Я сказал - замолчи!

Билл ударил меня в плечо. Не сильно - он всегда был слабее, даже когда злился. Но я почувствовал дрожь в его руке. Страх. Не передо мной. Перед правдой, которую я озвучил.

- Ты боишься, - сказал я тихо. - Боишься, что он заберёт её. Что она выберет его. Не потому что он лучше - а потому что он не приносит ей боль. Не врёт. Не скрывает, кто он.

- Ты ничего не знаешь.

- Знаю, брат. Я знаю тебя лучше, чем ты сам.

Он отвернулся. Сжал кулаки. Я смотрел на его спину - напряжённую, сломленную.

- Знаешь, - сказал я, растягивая слова, - а ведь я тоже могу побороться за неё.

Билл замер. Повернулся ко мне. В его глазах - непонимание.

- Что?

- Ну, - я пожал плечами, - раз она не твоя девушка, как ты сказал, то почему бы и нет? Я тоже умею быть милым. Тоже умею целоваться. И, если честно, я гораздо лучше тебя в этом.

- Ты шутишь.

- А вот и нет. - я отошёл от стены, встал напротив него, руки в карманы, на лице - широкая ухмылка. - Она красивая. Смелая. Дерзкая. Не боится меня. Даже когда я рычу и показываю клыки. Знаешь, как это сексуально - когда девушка не боится?

- Том.

- Она мне нравится, Билл. Давно. Я просто молчал из уважения к тебе. Но раз вы не вместе... - я развёл руками. - Всё честно. Пусть победит сильнейший.

- Ты идиот, - Билл покачал головой. - Она тебя ненавидит.

- Это называется «страстная ненависть». Очень тонкая грань. Многие путают её с любовью.

- Ты серьёзно?

- Абсолютно. - я подмигнул. - Я даже знаю, что подарю ей на первом свидании. Её любимые персиковые розы. Ты же знаешь, что она их обожает? Или не знаешь? Ах да, ты же не её парень.

- Том, прекрати.

- Букет, ужин при свечах, прогулка по набережной... Она уже в моих руках.

Билл сжал зубы. Я видел, как его глаза потемнели - не от голода, от злости. Он готов был ударить меня снова. Но сдерживался.

- Она моя, - сказал он тихо.

- О, так она всё-таки твоя девушка? - я притворно удивился. - А минуту назад ты говорил обратное. Реши определиться, брат.

- Заткнись.

- Не хочешь конкуренции? Боишься, что я окажусь лучше?

- Тебя она терпеть не может.

- Это мы ещё посмотрим.

Билл шагнул ко мне. Я не отступил. Наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Глаза в глаза. Я улыбался. Он - нет.

- Если ты хоть раз... - начал он.

- Что? - перебил я. - Поцелую её? Обниму? Скажу, что она красивая? Поздно, брат. Двойник уже сделал это за меня.

Он замер.

- Ты не посмеешь.

- Посмею, - я отступил на шаг, поправил воротник рубашки. - Но не сегодня. Сегодня ты слишком жалок, чтобы отбивать у тебя девушку. Приходи в форму. Тогда и поговорим.

Он отвернулся. Я смотрел на его спину - напряжённую, сломленную. И вдруг мне стало тошно. Не от того, что я сказал. От того, что я вообще здесь. Что мы всё ещё связаны этой чёртовой кровью. Что я не могу уйти, не могу забыть, не могу перестать заботиться о нём - даже когда хочу его убить.

- Билл, - начал я. - Я...

Я не договорил.

Потому что мир вокруг изменился.

Не воздух - что-то другое. Давление. Оно навалилось на меня, как стена, как волна, как тысяча тонн воды, которые обрушились сверху. Я не мог вдохнуть. Лёгкие горели, горло сжималось, будто кто-то сдавил его невидимой рукой.

- Что... - прохрипел я.

- Не знаю, - ответил Билл. Голос - чужой, хриплый.

Я поднял голову. Коридор - пустой. Люди исчезли. Медсёстры, пациенты, мужчина, который ходил с костылём - никого. Только красные лампы под потолком, которые мигали в такт сирене.

Грейс ещё не вернулась. Она была в магазине. Далеко. В безопасности.

- Наружу, - сказал я.

- Что?

- Наружу, Билл! Дышать нечем!

Я встал. Ноги не слушались - но я заставил себя бежать. Своей скоростью, на пределе. Билл - рядом. Мы вылетели на улицу через аварийный выход - дверь слетела с петель, упала на асфальт, разбив стекло вдребезги.

Воздух.

Я вдохнул - жадно, глубоко, будто первый раз в жизни. Лёгкие горели, но они наполнялись кислородом, и боль отступала. Билл стоял рядом, опираясь руками на колени, тяжело дыша.

- Что это было? - спросил я.

- Не знаю, - ответил он.

Я посмотрел на больницу.

Окна - тёмные, пустые. Двери - открыты настежь, но изнутри не доносилось ни звука. Ни криков, ни шагов, ни голосов. Только сирена, которая выла где-то в глубине здания.

- Я зайду, - сказал Билл. - Селена там. Альберт.

- Ты с ума сошёл? Ты там задохнёшься.

- Я должен.

Он сделал шаг к двери - и ударился об неё. Не о дверь - о пустоту. Будто между ним и входом встала невидимая стена. Прозрачная, холодная, твёрдая. Как стекло. Как лёд.

- Что за... - Билл ударил кулаком. Ничего. Стена не поддалась. Он ударил снова - сильнее, со всей своей вампирской силой. Только звон в ушах. И тишина.

- Билл, - сказал я. - Не получится.

- Я не оставлю её там.

- Ты не сможешь зайти.

- Я должен!

Он бил и бил - кулаками, плечом, ногой. Бесполезно. Стена не двигалась, не трескалась, не поддавалась. Она была как вечность - непроницаемая, безжалостная.

- Билл! - я схватил его за плечо. - Хватит!

Он вырвался. Отступил на шаг. Смотрел на больницу - на пустые окна, на открытую дверь, которую не мог переступить.

- Она там, - сказал он. Голос - тихий, сломленный. - Селена там. Альберт там. А я...

- Ты ничего не можешь сделать, - закончил я. - Не сейчас.

Он молчал. Смотрел на здание. Я смотрел на него.

- Поехали, - сказал я.

- Нет.

- Билл, ты не войдёшь. Я не войду. Мы не можем. Здесь нужна магия, или древняя кровь, или... я не знаю. Но не мы.

- Я не брошу её.

- Ты не бросаешь. Ты ищешь другой путь.

Он не ответил.

Я развернулся. Подошёл к своей машине - чёрной, тонированной, той, на которой гонял по ночному Лондону, когда хотел забыть. Открыл дверь.

- Том, - позвал Билл.

Я обернулся.

- Ты уезжаешь?

- А что мне здесь делать? Смотреть, как ты колотишь в невидимую стену? Дышать этим проклятым воздухом, от которого вампиры задыхаются?

- Мы могли бы...

- Мы ничего не могли бы, Билл, - я сел в машину. - Я еду домой. Хочешь - оставайся. Но толку от тебя здесь не больше, чем от меня.

Я захлопнул дверь.

Завёл мотор.

Билл стоял у больницы - бледный, растерянный, один. Смотрел на здание, на окна, за которыми была она. Та, кого он не мог спасти.

Я нажал на газ.

Машина рванула с места.

В зеркале заднего вида я видел, как он становится всё меньше. Как тает в темноте, как исчезает. Как остаётся один - у пустой больницы, в пустом городе, с пустотой внутри.

Я нажал на газ сильнее.

- Идиот, - сказал я себе. - Влюблённый идиот. У которого теперь есть конкурент. В виде меня.

Я усмехнулся.

Но на душе было тошно.

Потому что я знал - даже если Селена выберет меня, она никогда не будет моей. Не по-настоящему. Её сердце уже занято.

Самым слабым из нас.

Дом встретил меня тишиной.

Я зашёл, не включая света. Не нужно - я видел в темноте лучше, чем люди при ярком солнце. Ключи бросил на тумбу в прихожей, ботинки скинул у порога. Прошёл на кухню.

Холодильник. Пиво. Не человеческое - с кровью, специальный заказ у знакомого мясника. Я открыл бутылку, сделал глоток. Горьковато. Терпимо.

Я прислонился к столешнице, смотрел в тёмное окно, за которым угадывались огни Лондона. Думал о Билле. О том, как он стоял у больницы, бледный, растерянный, один. О том, как колотил в невидимую стену, когда я уезжал. Дурак. Влюблённый дурак, у которого теперь есть конкурент в виде меня же.

Я усмехнулся. Сделал ещё глоток.

И тут я услышал шаги.

Наверху. Тихие, быстрые. Не мои. Не человеческие. Я замер. Поставил бутылку на стол. Прислушался. Топ-топ-топ - по коридору второго этажа, от спальни к лестнице. Потом - тишина.

Я ждал.

Мимо меня, по кухне, со скоростью ветра, промчалась тень. Я не успел разглядеть - только край чёрной одежды и волосы, развевающиеся за спиной. Я обернулся - пусто.

Снова шаги. Сверху. Теперь быстрее. Топ-топ-топ - и снова тень, уже через гостиную, мелькнула у камина, исчезла за креслом.

- Кто здесь? - спросил я. Голос - ровный, но внутри всё сжалось. Я не боялся - вампиры не боятся темноты. Но я не понимал, что происходит. А непонимание злило.

Третий раз. Шаги - уже за спиной. Я обернулся - и получил удар. Не кулаком - толчок. Сильный, резкий. Я не удержался, полетел вперёд, ударился животом о край стола, поскользнулся на гладком полу и рухнул на спину.

Надо мной нависла фигура.

Янтарные глаза, красные линии под ними, клыки, обнажённые в хищной улыбке. Чёрные волосы, рассыпавшиеся по плечам. Знакомое лицо. Очень знакомое. Такое, которое я не видел... сколько? Лет семьдесят? Восемьдесят?

- Скарлетт? - выдохнул я.

Она моргнула. Глаза стали обычными - карими, почти чёрными. Клыки исчезли. Улыбка осталась - широкая, во весь рот, такая же, как в тот раз, когда мы вместе гоняли по ночному Парижу на украденных лошадях.

- Привет, Том, - она спрыгнула с меня, протянула руку. - Ты стал медленнее. Стареешь?

- Я не старею, - я взял её руку, она рывком поставила меня на ноги. - Я вампир.

- Вампиры тоже стареют. Душой.

Она обняла меня. Крепко, по-старинному - так, что затрещали рёбра. Я обнял в ответ. Пахло от неё старым деревом, дымом и чем-то сладким - может, духами, может, кровью.

- Сколько лет, - сказал я.

- Сто семнадцать, если быть точной, - она отстранилась, оглядела меня с головы до ног. - Ты всё такой же красивый. И такой же идиот.

- Спасибо. Ты тоже не изменилась.

- Я старше тебя на сто семьдесят лет. Мне положено выглядеть лучше.

Она подошла к холодильнику, открыла его, достала моё пиво. Сделала глоток. Поморщилась.

- Кровь с пивом? Ты опустился, Каулитц.

- А ты врываешься в чужие дома и валишь хозяев с ног. Это называется воспитанность?

- Это называется «привет, давно не виделись».

Она села на диван в гостиной, похлопала по месту рядом. Я сел. Она включила музыку - старую, из начала прошлого века, джаз, который мы слушали в подпольных клубах Берлина.

- Помнишь? - спросила она.

- Помню, - я сделал глоток. - Ты тогда отбила меня от трёх охотников. Голыми руками.

- У тебя кровь шла фонтаном, - она рассмеялась. - Ты лежал в луже и орал: «Скарлетт, они испортили мой костюм!»

- Это был хороший костюм.

- Это был ужасный костюм. Коричневый. В полоску.

- Модный.

- Ужасный.

Мы смеялись. Пили. Вспоминали. Музыка играла, свечи горели, за окном шумел Лондон - и на несколько часов я забыл, где нахожусь. Забыл о Билле, о Селене, о Сидни. Только Скарлетт, которая умела делать из тьмы праздник.

Потом она встала.

- Я наверх, - сказала она. - Посмотрю, как ты живёшь. Может, найду компромат.

- Не найдёшь, - я откинулся на спинку дивана. - Я идеален.

- Спорим?

Она ушла. Я слышал её шаги - сначала медленные, по коридору. Потом быстрее. Потом - бегом. Она спускалась по лестнице так, будто за ней гнались.

Я встал.

- Скарлетт? - позвал я.

Она появилась в проёме. Бледная - бледнее обычного. В руках - две фотографии. Она сжимала их так, что края мялись.

- Что это? - спросила она. Голос - тихий, напряжённый.

- Дай сюда.

- Том, что это? - она шагнула ко мне. - Я нашла это в твоей комнате. На столе. Рядом с дневником.

Я посмотрел на фотографии.

Первая - Селена. Её лицо, её волосы, её глаза. Она улыбалась - не мне, фотографу. Та, которую я украл из интернета, когда следил за ней в первые дни. Вторая - Сидни. Та, которую я хранил шестьсот лет. Старая, выцветшая, с вырванным углом.

- Двойник, - сказала Скарлетт. - Это двойник, да? Тот, о котором говорили древние?

- Да, - я выдохнул. - Её зовут Селена.

- И она тоже...

- Она не вампир. Она человек.

- Человек? - Скарлетт подняла бровь. - Ты хранишь фотографию человека в своей комнате? Рядом с Сидни? - она посмотрела на меня. - Том, что происходит?

Я не ответил. Она подошла ближе.

- Это та девушка, из-за которой ты пропал на несколько месяцев? Та, которую ты искал? Та, которую хотел превратить?

- Да.

- Чёрт, - она покачала головой. - Ты никогда не умел выбирать нормальных девушек.

- Скарлетт...

- А эта? - она подняла фотографию Селены. - Надеюсь, она не такая сучка, как Сидни? Потому что если ты снова влюбился в копию той, кто разбила тебе сердце...

- Я не влюблён.

- Врёшь, - она усмехнулась. - Я знаю тебя сто семьдесят лет, Том. Ты влюбляешься, когда смотришь на кого-то дольше трёх секунд.

- Я не влюблён, - повторил я. - Она - девушка Билла.

Скарлетт замерла.

- Что?

- Ты слышала.

- Ты влюбился в девушку своего брата? - она села на подлокотник кресла, положила фотографии на стол. - Том, это даже для тебя низко.

- Я не влюблён.

- Ты хранишь её фотографию в своей комнате.

- Для дела.

- Для дела, - она усмехнулась. - И ты, наверное, уже целовал её?

Я молчал.

- Целовал, - она покачала головой. - Боже, Том. Ты идиот.

Скарлетт смотрела на меня. Потом перевела взгляд на фотографии. На Сидни. На Селену. Одинаковые лица. Разные улыбки.

- Где она? - спросила она. - Где сейчас эта девушка?

Я молчал. Потому что не знал. Я не знал, где Селена. Не знал, кто её похитил. Не знал, жив ли Билл. Не знал, куда пропали Грейс и Альберт. Я ничего не знал. Сто лет назад я знал всё. Теперь - ничего.

- Том, - Скарлетт подошла ближе. - Что случилось?

- Её похитили, - сказал я. Голос - глухой, чужой. - Из больницы. Прямо на глазах. Мы с Биллом не могли зайти внутрь - какая-то стена, магия. Я не знаю, кто это сделал. Не знаю, где она. Не знаю, жива ли.

Скарлетт молчала.

- Я не знаю ничего, - повторил я.

Она положила фотографии на стол. Села на подлокотник кресла. Посмотрела на меня. В её глазах не было жалости. Только усталость.

- Ты говорил про Сайруса, - сказала она.

- Нет, - я покачал головой. - Я не говорил про Сайруса. Я вообще о нём не вспоминал. Сто лет. Может, больше.

- А сейчас?

- А сейчас я не знаю, при чём он здесь.

- Может, и ни при чём, - она взяла фотографию Селены. - Но эта девушка - последний двойник. А двойники всегда привлекают древних. Ты знаешь это лучше меня.

Я знал.

Я знал это слишком хорошо.

Скарлетт хотела сказать что-то ещё, но замерла.

Потому что входная дверь открылась.

Тяжёлые шаги. Нервные. Я узнал их сразу.

Билл.

Он вошёл в гостиную. Бледный. Растрёпанный. Глаза - красные, дикие. Он не заметил Скарлетт - смотрел на меня.

- Том, - сказал он. Голос - хриплый, как после крика. - Мы должны...

Он замолчал.

Потому что Скарлетт повернулась.

Билл застыл.

Он смотрел на неё. На её тёмные волосы, на тёмную одежду, на бледное лицо, которое он не видел... сколько? Столько же, сколько и я. Восемьдесят семь лет.

- Скарлетт? - его голос сорвался.

Она не ответила. Только смотрела на него. Потом перевела взгляд на стол. На фотографии. На Сидни. На Селену.

Билл проследил за её взглядом.

И замер снова.

Он увидел их. Два лица. Одинаковые. Одно - прошлое, которое он пытался забыть. Другое - настоящее, которое он боялся потерять.

- Что это? - спросил он. Тихо. Очень тихо.

Я не ответил.

Скарлетт не ответила.

Билл сделал шаг к столу. Потом другой.

Он взял фотографию Селены. Посмотрел на неё. Потом на меня.

- Где она? - спросил он.

- Не знаю, - ответил я. - Но мы узнаем.

Билл сжал фотографию в кулаке.

- Мы найдём её, - сказал он.

- Найдём, - повторил я.

Скарлетт смотрела на нас. На братьев, которые стояли в полумраке гостиной, сжимая в руках лица одной и той же женщины. Разные эпохи. Разные боли. Одна надежда.

- Вы идиоты, - сказала она. - Оба.

Она взяла бутылку пива. Сделала глоток.

- Но я помогу. Потому что без меня вы пропадёте.

Никто не спорил.