Тысяча сердцец

📌Песня:
Play With Fire - Cam Tinnesz

Машина остановилась у дома.

Мы вышли. Молча. Шарлотта первая пошла к крыльцу, не оглядываясь. Мама, прижимая платок к лицу, двинулась за ней, папа поддерживал её за локоть. Альберт вышел последним. Я стояла у машины, сжимая в кармане ключи, которых у меня не было.

В доме было тихо. Слишком тихо. Горел свет в прихожей, но казалось, что он стал тусклее, будто дом тоже знал, что Тревор не вернётся.

— Иди ложись, — сказал папа маме.

— Я не могу...

— Иди. Я принесу чай.

Мама ушла в спальню. Папа прошёл на кухню. Шарлотта поднялась наверх, не глядя на меня.

Я осталась в прихожей.

— Альберт, — позвала я, когда он направился к лестнице.

Он остановился. Не обернулся.

— Альберт, пожалуйста... нам нужно поговорить.

— Не сейчас, Селена.

— Я должна тебе объяснить...

Он обернулся. В его глазах была усталость, злость, боль — всё вместе.

— Объяснить что? Что ты с ним делала? Что вы делали на трассе? Почему он поехал с тобой? Почему он... — голос сорвался. Он сжал кулаки, сглотнул. — Почему он умер, а ты нет?

Я шагнула к нему.

— Альберт, послушай...

— Не надо, — он поднял руку. — Просто... не надо. Не сейчас. Не сегодня.

— Но ты должен знать...

— Я ничего не должен, Селена. — Его голос стал жёстче. — Ты приехала, сказала, что идёшь к Грейс. Взяла рюкзак. Врала мне, Тревору, всем. А теперь он мёртв. И ты хочешь, чтобы я слушал твои объяснения?

— Я не врала...

— Врала. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — И сейчас врёшь. Я вижу.

— Альберт...

— Оставь меня. Пожалуйста.

Он поднялся наверх. Дверь его комнаты закрылась — не громко, не со стуком, но я почувствовала, как она отрезала меня от него.

Я осталась стоять в прихожей.

Потом медленно поднялась наверх. Прошла мимо комнаты Альберта, мимо комнаты Шарлотты. Моя была в конце коридора.

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

В комнате было темно. Только свет уличного фонаря пробивался сквозь шторы, рисуя на полу бледные полосы. Всё было как всегда. Книги на полке. Косметика на столике. Мишка на кровати.

Я смотрела на всё это и не понимала, как можно жить дальше.

Телефон зазвонил.

Я достала его из кармана. Незнакомый номер. Не тот, который я ждала. Не Билл. Не Грейс.

Я нажала ответ.

— Алло?

Тишина.

— Алло? — повторила я.

— Привет, Селена.

Я узнала этот голос. Низкий, спокойный, как будто у него было всё время мира. Том.

— Том, — выдохнула я.

— Как ты? — спросил он. — Слышал, у вас был тяжёлый вечер.

Я сжала телефон.

— Ты убил его.

— Я стрелял в колёса.

— Ты выстрелил в него. Он умер у меня на руках. Я держала его, пока кровь вытекала из него. А ты ты стоишь там и спокойно говоришь?

— Я не целился в него, Селена. Это была авария.

— Авария?! — мой голос сорвался. — Ты прижал нас к отбойнику, ты стрелял в машину, ты...

— Тише, — перебил он. — Не кипятись.

— Не смей мне указывать!

— Селена, если ты сейчас не успокоишься, следующая жертва будет твой брат. Альберт. Красивый мальчик. Любит динозавров. Носит дурацкие футболки.

Я замерла.

— Что?

— Ты слышала.

— Не смей трогать его.

— Тогда замолчи.

Я зажала рот рукой. Дышала через раз, пытаясь не кричать.

— Умница, — сказал Том. — Теперь слушай. Посмотри на тумбочку.

Я медленно повернула голову.

На тумбочке, рядом с кроватью, лежал кулон. Маленький, серебряный, с красным камнем. Я не покупала его. Его здесь не было раньше.

— Что это?

— Подарок.

— Как... как ты попал в мой дом?

— Ты же знаешь. Я везде успеваю.

Я подошла к тумбочке. Взяла кулон. Он был холодным, тяжёлым. Камень блестел в тусклом свете.

— Он тебе нравится? — спросил Том.

— Зачем ты это делаешь?

— Затем, что теперь у тебя выбор, Селена. Либо ты носишь этот кулон. Либо я убиваю всех, кто тебе дорог. Альберта. Шарлотту. Маму. Папу. Тётю Тею. Всех.

Я сжала кулон в кулаке.

— Ты не посмеешь.

— Посмею. — Голос Тома стал холодным, железным. — Я убил почти тысячу человек. Ты думаешь, твоя семья остановит меня?

— Я ненавижу тебя.

— Знаю. Но ненависть не спасёт их. Только кулон.

Я смотрела на серебряную цепочку, на красный камень. Мои пальцы дрожали.

— Надень его, — сказал Том. — Сейчас.

— Я не...

— Надень, или я приду за Альбертом сегодня ночью.

Я подбежала к окну, отдёрнула штору. На улице было пусто. Никого. Только фонарь и пустая дорога.

— Меня там нет, — сказал Том, будто читая мои мысли. — Но я вижу тебя. Я всегда тебя вижу.

— Где ты?

— Надень кулон, Селена.

— Нет.

— Тогда твой брат умрёт через час.

Я закрыла глаза.

— Надень, — повторил Том. — Я не люблю повторять.

Руки дрожали. Я расстегнула застёжку, повесила цепочку на шею. Кулон упал на грудь, холодный, тяжёлый, чужой.

— Умница, — сказал Том. В его голосе появилось удовлетворение. — Так-то лучше.

— Я ненавижу тебя.

— Это ничего не изменит. Носи его всегда. Если снимешь — я узнаю. И тогда...

Он не договорил.

— Ты чудовище.

— Я твоё чудовище, только твой. Спи спокойно.

Я не выдержала.

Швырнула телефон в стену. Корпус треснул, экран разлетелся на осколки.

Я рухнула на колени. Слёзы хлынули сами, горячие, горькие, беззвучные. Я сжимала кулон на шее, пыталась сорвать его, но пальцы не слушались. Цепочка впивалась в кожу, камень давил на грудь, напоминая, что я проиграла.

— Селена?

Я подняла голову.

Дверь открылась. Альберт стоял на пороге.

— Селена, я слышал... — он увидел меня. На коленях, в слезах, с кулоном в руках, с разбитым телефоном на полу. — Что случилось?

Я не могла говорить.

— Селена! — он подбежал, опустился рядом. — Что произошло? Ты разбила телефон? Ты плачешь?

Я смотрела на него. На его испуганные глаза, на его дрожащие руки. На футболку с динозавром.

— Альберт, — прошептала я. — Я должна тебе рассказать. Всё.

— Что рассказать?

— Кто я. Что случилось. Кто убил Тревора. Всё.

Он сел напротив меня.

— Рассказывай.

Я начала.

Сначала было трудно. Слова не шли, застревали в горле. Но потом они полились рекой.

Я рассказала про подпольные бои. Про то, как Том увидел меня и подумал, что я Сидни. Про то, как он ворвался в мою комнату, забрал меня, держал в подвале. Про то, как я пыталась бежать, как он кормил меня через силу.

Альберт слушал, не перебивая.

Я рассказала про дьявола. Про то, что я создана им. Что я — копия Сидни Свон. Что Том заключил сделку четыре года назад, чтобы вернуть её.

— Он убил почти тысячу человек, — сказала я. — И он не остановится. Не пока не найдёт её.

— Сидни? — спросил Альберт.

— Она жива. Мы нашли её дядю в Орегоне. Он показал нам фотографии, письма. Она сбежала сама. Не хотела, чтобы Том её нашёл.

— И поэтому он...

— Он шёл за нами. Узнал, где мы. И выстрелил в машину.

— Тревор...

— Пуля попала в него. Я держала его. Он умер у меня на руках.

Альберт сжал кулаки.

— А этот кулон? — он посмотрел на мою шею.

— Он принёс его сегодня. В мой дом. Пока нас не было. Сказал, что если я не надену его, он убьёт всех. Тебя. Шарлотту. Маму. Папу. Всех.

— И ты надела.

— У меня не было выбора.

— Он угрожает тебе. Угрожает нам.

— Да.

Альберт молчал. Долго. Я смотрела на его лицо, пытаясь понять, что он думает. Боится? Злится? Ненавидит меня?

— Ты поэтому врёшь? — спросил он. — Всем? Маме, папе, тёте Тее?

— Я не хотела вас втягивать.

— А Тревора втянула.

— Он сам поехал со мной. Я просила остаться.

— И ты винишь себя.

— Конечно, виню.

Альберт подвинулся ближе. Обнял меня. Крепко, как в детстве, когда я боялась грозы и приходила к нему в комнату.

— Ты не виновата, — сказал он. — Слышишь? Ты не виновата. Ты не стреляла. Ты не убивала. Ты пыталась защитить нас.

— Я привела его туда.

— Ты не знала, что он будет стрелять. Ты не знала, что Тревор...

Голос сорвался.

— Я не должна была брать его с собой.

— Ты не должна была ехать одна. Он поехал, потому что любит тебя. Мы все любим тебя.

Я уткнулась лицом в его плечо. Слёзы текли, и я не могла их остановить.

— Я боюсь, — прошептала я.

— Чего?

— Что он убьёт вас. Всех.

— Не убьёт.

— Откуда ты знаешь?

Альберт отстранился. Посмотрел на меня. В его глазах была та же решимость, что у Тревора, когда он сказал: «Я еду с тобой».

— Потому что мы будем защищать друг друга, — сказал он. — Вместе. Как семья.

— Альберт...

— Ты не одна, Селена. Не одна.

Он обнял меня снова. Я прижалась к нему, чувствуя тепло его рук, его дыхание, его сердце.

— Мы справимся, — сказал он.

Я кивнула в его плечо.

Слёзы всё ещё текли, но внутри стало чуть легче. Потому что я больше не была одна.
Альберт держал меня долго.

Я чувствовала, как бьётся его сердце, как его руки обнимают меня, как он дышит — ровно, спокойно, будто хочет передать мне это спокойствие. В его объятиях было тепло. Так тепло, как не было уже много дней.

— Ты как? — спросил он тихо.

— Не знаю, — ответила я. Голос был хриплым, будто я не пользовалась им годами.

— Я здесь. С тобой. Мы справимся.

— Альберт...

— Всё будет хорошо. Обещаю.

Он отпустил меня, но не убрал руки. Посмотрел в глаза. Улыбнулся. Не своей обычной дурашливой улыбкой, а другой — тёплой, настоящей.

— Ты улыбаешься? — спросила я.

— А что мне делать? Плакать? Я лучше буду улыбаться. Хотя бы ради тебя.

Я попыталась улыбнуться в ответ. Получилось криво, но он не обратил внимания.

— Отдыхай, — сказал он, поднимаясь. — Завтра будет новый день.

— Альберт...

— Спи, Селена. Я рядом.

Он вышел. Дверь закрылась тихо, без звука, будто он боялся спугнуть тишину.

Я осталась одна.

Смотрела на разбитый телефон на полу. На пустую стену. На кулон, который всё ещё висел на шее.

Я потрогала его пальцами. Холодный. Тяжёлый. Чужой.

Я не сняла его. Не могла.

Легла на кровать, натянула одеяло до подбородка. Закрыла глаза.

Сон пришёл быстро. Без снов. Без кошмаров. Просто темнота.

---

Утро началось с будильника.

Резкий звук разорвал тишину, и я подскочила, не понимая, где нахожусь. Комната. Моя комната. Свет за окном. День.

Я посмотрела на телефон. Старый, с треснутым экраном. Я вчера разбила свой. Этот, наверное, папа поставил, пока я спала. Экран горел, высвечивая время. Восемь утра.

Я села на кровати.

Голова гудела. Всё тело ломило, будто я не спала, а таскала камни. Кулон на шее качнулся, ударив по ключице. Я дотронулась до него. Холодный.

Я сняла его. Подержала на ладони. Камень блестел, красный, как кровь.

Если снимешь — я узнаю.

Я повесила его обратно.

Встала. Ноги подкашивались. Прошла в ванную.

Вода была горячей. Я стояла под душем и смотрела, как она стекает по телу, смывая вчерашнюю кровь. Кровь Тревора. Кровь, которая была под ногтями. Кровь, которую я не смыла вчера.

Я терла руки, пока кожа не покраснела. Пока не стало больно. Пока не осталось ничего, кроме чистой, розовой кожи.

Выключила воду. Завернулась в полотенце.

Посмотрела в зеркало.

На меня смотрела чужая девушка. Бледная, с тёмными кругами под глазами, с красным камнем на груди.

Я не знала её.

---

На кухне было пусто.

Папа уже уехал — наверное, оформлять документы. Мама, должно быть, в спальне. Тётя Тея ещё в больнице. Шарлотта в своей комнате. Альберт, наверное, спит.

Я прошла на кухню. Сделала кофе. Села за стол.

Кофе был горьким. Я пила его маленькими глотками, смотрела в окно и не думала ни о чём. Просто сидела.

Телефон завибрировал.

Я посмотрела на экран. Билл.

Я нажала ответ.

— Привет, — сказала я.

— Селена, — голос у него был встревоженным. — Как ты?

— Пока что не очень.

— Я знаю. Я хотел приехать, но подумал, что тебе нужно побыть с семьёй.

— Да. Наверное.

— Ты ела?

— Нет. Не хочется.

— Тебе нужно есть.

— Знаю. Не могу.

Он помолчал.

— Я рассказал Георгу и Густаву. Всё. Про Дерка, про дорогу, про Тома... про Тревора.

Я сжала кружку.

— И?

— Они хотят помочь. Чем смогут.

— Чем они могут помочь?

— Не знаю. Но они наши друзья. Они имеют право знать.

— Они знают про дьявола?

— Знают. Я рассказал.

Я закрыла глаза.

— И как они отреагировали?

— Как нормальные люди. Испугались. Потом сказали, что мы справимся.

— Оптимисты.

— Нужно быть оптимистами. Иначе сойдём с ума.

— Я уже сошла.

— Селена...

— А Грейс? — перебила я. — Грейс знает?

Билл помолчал.

— Да.

— Ты ей сказал?

— Нет. Георг. Они общаются. Я не знал, что он собирается ей говорить. Но теперь она знает.

Я сморщилась.

— Зачем?

— Она твоя подруга. Она волнуется.

— Она не должна была знать.

— Селена, она всё равно бы узнала. Она не дура. Она видела, что происходит.

— Я не хотела её втягивать.

— Ты её не втягивала. Это Георг.

Я провела рукой по лицу. Усталость навалилась с новой силой.

— Я не злюсь на тебя, — сказала я. — Просто я не хотела, чтобы они все знали. Не хотела, чтобы они боялись.

— Они не боятся.

— Тогда они глупые.

— Может быть. Но они хотят помочь.

— Никто не может помочь. Только я могу.

— Селена...

— Мне нужно идти, — я встала из-за стола. — У нас похороны сегодня.

— Я знаю. Я приеду.

— Не надо.

— Я приеду.

— Билл...

— Я приеду, Селена. Чтобы быть рядом с тобой.

Я не нашла слов, чтобы спорить.

— Хорошо, — сказала я.

— До встречи.

— До встречи Билл.

Я положила телефон на стол. Посмотрела на кулон. Красный камень горел на свету, напоминая, что я всё ещё в игре. Что Том всё ещё смотрит. Что он всегда смотрит.

Я встала, поставила кружку в раковину. Подошла к окну.

На улице было солнечно. Слишком солнечно для такого дня. Птицы пели. Где-то лаяла собака. Жизнь шла своим чередом, будто ничего не случилось.

Но Тревор не вернётся. Никогда.

Я закрыла глаза и прислонилась лбом к холодному стеклу.

— Прости меня, — прошептала я.

Ветер качнул ветку за окном. Будто ответил. Или просто ветер.

Мы одевались в тишине.

Чёрное платье, которое мама принесла утром, висело на спинке стула, как чужое. Я смотрела на него и не узнавала. Не помнила, чтобы покупала. Не помнила, чтобы носила. Наверное, мама купила давно, на всякий случай. На случай похорон.

Я надела его. Волосы собрала в низкий хвост. Кулон спрятала под воротник.

В коридоре послышались шаги. Я открыла дверь.

Альберт стоял у лестницы в чёрной рубашке и чёрных брюках. Без своей дурашливой улыбки. Без футболки с динозавром. Просто стоял, опираясь плечом на стену, и смотрел в пол.

Я подошла.

— Как ты? — спросила я.

Он поднял голову. Глаза красные, но сухие.

— Держусь, — сказал он. — А ты?

— Тоже.

— Врёшь.

— Немного.

Он посмотрел на меня. Потом протянул руку и поправил воротник моего платья, который завернулся.

— Ты хоть ела сегодня?

— Нет.

— И я нет. — Он убрал руку. — Мама сказала, что после похорон надо будет поесть. Что нельзя голодным на кладбище.

— Это суеверие.

— Мне всё равно. Сделаю, что скажет.

Я кивнула.

Мы спустились вниз. Мама была в прихожей, прижавшись к папе. Её лицо опухло от слёз, но сейчас она не плакала. Просто стояла, держась за него. Шарлотта ждала у двери, глядя в одну точку.

Папа был в чёрном костюме. Молчаливый, сосредоточенный.

— Выходим, — сказал он.

Мы вышли на улицу.

Солнце было слишком ярким. Небо слишком голубым. Птицы пели, будто ничего не случилось. Я смотрела на это и чувствовала, как внутри всё сжимается.

Папина машина стояла у калитки. Рядом — ещё одна. Чёрная. Знакомая.

Билл.

Он стоял у своей машины, одетый во всё чёрное. Простой, строгий. Ждал.

— Я сейчас, — сказала я Альберту.

Он посмотрел туда, куда я смотрела.

— Это тот самый Билл?

— Да.

— Ладно.

Я пошла к нему.

— Привет, — сказал Билл.

— Привет.

Он посмотрел на меня. На моё лицо, на чёрное платье. Потом взгляд упал на телефон, который я держала в руке. Экран был разбит, трещины разбегались от угла, как паутина.

— Что случилось с телефоном? — спросил он.

— Разбила.

— Когда?

— Вчера.

Он посмотрел внимательнее. Увидел кулон, который выглядывал из-под воротника. Красный камень блеснул на солнце.

— А это что?

Я прижала руку к груди, пряча камень.

— Потом расскажу. Не сейчас.

Он хотел спросить ещё, но я покачала головой.

— Пожалуйста.

Он кивнул.

Я обернулась на папину машину. Папа уже сидел за рулём, смотрел прямо перед собой. Мама рядом. Шарлотта на заднем сиденье.

— Я поеду с тобой, — сказала я. — И Альберта возьму.

— Хорошо.

Я подошла к папиной машине. Открыла дверь.

— Пап, я поеду с другом. И Альберта возьму. Мы за вами.

Папа повернул голову. Посмотрел на Билла. Недоверчиво, долго, изучающе. Билл стоял спокойно, не отводя взгляда.

— Тот самый? — спросил папа.

Я не знала, что он имеет в виду. Что ему сказал Альберт? Что он сам видел?

— Да, — ответила я.

Папа кивнул. Медленно, неохотно.

— Хорошо. Но чтобы вы были там.

— Будем.

Я закрыла дверь.

Альберт стоял у калитки, смотрел на Билла с недоверием.

— Ты едешь с нами? — спросила я.

Он перевёл взгляд на меня.

— С ним?

— Со мной, — сказал Билл. — Я друг Селены.

Альберт смотрел на него долго. Потом посмотрел на меня. Я кивнула.

— Ладно, — сказал он. — Еду.

Мы сели в машину. Я на переднее, Альберт сзади. Билл завёл мотор.

— За ними, — сказала я.

Он кивнул.

Я смотрела в окно на папину машину, которая медленно отъезжала от дома. На дом, который сейчас казался чужим. На небо, которое было слишком голубым.

Билл тронулся.

— Держись, — сказал он тихо.

Я кивнула.

Альберт сзади молчал.

Мы ехали за папиной машиной, и впереди было кладбище. И Тревор. И день, который я запомню навсегда.

Кладбище встретило нас тишиной.

Мы вышли из машины, и я сразу увидела могилу. Свежая земля, горка цветов, деревянный гроб на лентах. Рядом стояли люди — родственники, знакомые, лица, которые я знала и не знала. Все в чёрном. Все молчали.

Мама уже была там, держалась за папу. Шарлотта стояла рядом, белая, как полотно. Тёти Теи не было. Её оставили в больнице — врачи сказали, что она не выдержит. Шарлотта говорила об этом утром, когда мы собирались. Голос был ровным, будто она читала чужую историю.

Я подошла к могиле.

Альберт взял меня за руку. Билл остался чуть позади — не вмешивался, не лез. Просто был рядом.

Священник начал говорить. Слова лились мимо меня, я не слышала их. Смотрела на гроб, на цветы, на землю, которая скоро его накроет.

Мама плакала. Папа держал её за плечи, но я видела, как дрожат его руки. Шарлотта стояла, не двигаясь. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их.

— Господи, прими душу раба твоего Тревора, — сказал священник.

Я закрыла глаза.

Тревор. Который читал книги на диване. Который молчал, но всегда был рядом. Который поехал со мной, потому что не хотел отпускать одну. Который умер у меня на руках.

— Селена, — Альберт сжал мою руку.

Я открыла глаза.

Гроб опускали в землю.

Ленты скользнули вниз, дерево ударилось о дно, и звук этот был глухим, страшным. Мама зарыдала в голос. Папа прижал её к себе. Шарлотта закрыла лицо руками.

Я смотрела, как гроб исчезает в земле. Как комья земли падают на крышку. Как цветы ложатся сверху.

— Прощай, — прошептала я.

Люди подходили бросать цветы. Маму увели к скамейке. Шарлотта стояла, не двигаясь, пока кто-то из родственников не обнял её.

— Ты хочешь подойти? — спросил Альберт.

Я покачала головой.

— Я не могу.

— Тогда я подойду. За нас.

Он отпустил мою руку, шагнул к могиле. Опустился на колено. Положил цветы. Что-то прошептал — я не услышала.

Когда он вернулся, его глаза были красными.

— Всё, — сказал он. — Он знает.

Мы стояли у могилы, пока люди не разошлись. Маму увели к машине. Шарлотту увели следом. Папа подошёл ко мне.

— Едем домой, — сказал он.

— Я с Биллом.

Папа посмотрел на Билла. Кивнул.

— Хорошо. Только не долго.

— Мы скоро.

Он ушёл.

Я осталась стоять у могилы. Альберт стоял рядом. Билл — чуть позади.

— Ты как? — спросил Альберт.

— Не знаю. А ты?

— Вроде нормально, вроде и нет.

Мы стояли молча. Ветер шевелил цветы на могиле. Где-то далеко запела птица.

— Он бы не хотел, чтобы мы стояли тут и плакали, — сказал Альберт.

— А что бы он хотел?

— Чтобы мы пошли домой и съели что-нибудь. Он всегда говорил, что нельзя голодным грустить.

Я посмотрела на него. Глаза красные, но улыбка — настоящая, треворовская.

— Ты прав, — сказала я.

Мы пошли к машинам.

Я обернулась на могилу. Цветы, земля, крест. Всё.

— Прощай, Тревор, — прошептала я.

Ветер качнул ветки.

Мы сели в машину.

Билл завёл мотор.

— Домой? — спросил он.

— Домой, — ответила я.

Машина тронулась. Я смотрела в окно на убегающее кладбище, на деревья, на небо, которое было слишком голубым.

Альберт сидел сзади, молчал. Билл вёл машину, не отвлекаясь.

Я сжала кулон под платьем. Красный камень впивался в кожу.

— Ты что-то хотела рассказать, — сказал Билл, не глядя на меня.

— Потом, — ответила я.

— Когда?

— Потом.

Он кивнул.

Альберт смотрел в окно.

Мы ехали домой. В дом, где не будет Тревора. Никогда.
После похорон все разошлись по своим углам.

Мама ушла в спальню, папа с ней. Шарлотта поднялась наверх и закрылась в своей комнате. Альберт сказал, что хочет побыть один, и ушёл к себе. Я осталась в гостиной, сидела на диване, сжимая в руках кулон, который не могла снять.

Билл ждал в саду.

Я вышла к нему. Он сидел на скамейке под старым деревом, смотрел в темноту. Увидев меня, подвинулся.

— Садись.

Я села рядом.

— Рассказывай, — сказал он.

Я рассказала всё. Про звонок Тома. Про кулон. Про то, что он был в моём доме. Про угрозу, которая теперь висела над Альбертом, над Шарлоттой, над всеми.

Билл слушал молча. Я видела, как его челюсть сжимается, как побелели костяшки на руках, сжатых в кулаки. Он злился. Не на меня — на него. Но старался не показывать, держал лицо спокойным. Только желваки играли на скулах, и это было страшнее крика.

— Он был здесь, — сказал Билл. Голос ровный, но я чувствовала под ним кипение. — В твоём доме. Пока вас не было.

— Да.

— Оставил кулон. Угрожает твоей семье.

— Да.

— А ты носишь его, потому что боишься, что он убьёт твою семью.

— Я не знаю, что ещё делать.

Билл закрыл глаза. На секунду. Потом открыл.

— Зачем ему это? — спросил он. — Чего он добивается? Он мог убить тебя сотню раз. Не убил. Мог забрать силой. Не забрал. Вместо этого он дарит кулоны, угрожает, играет.

— Он хочет, чтобы я сама к нему пришла.

— Зачем?

— Не знаю.

Мы замолчали. В саду было тихо, только ветер шевелил листья. Где-то вдалеке лаяла собака.

— Может, он хочет, чтобы я была Сидни, — сказала я.

Билл повернулся ко мне.

— Что?

— Он видит во мне её. Всегда видел. Может, если я притворюсь, что я Сидни... он успокоится. Перестанет убивать. Отпустит всех.

— Селена, это безумие.

— А что ты предлагаешь? Сидеть и ждать, пока он убьёт кого-то ещё? Альберта? Шарлотту? Твоих друзей?

— Мы найдём другой способ.

— Какой? — я повернулась к нему. — Том быстрее пули. Сильнее любого из нас. Он уже убил тысячу человек. И он не остановится. Единственный, кто может его остановить, — это Сидни. А меня он принимает за неё.

Билл встал. Прошёлся по саду туда-сюда.

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Если ты придёшь к нему как Сидни, он не отпустит тебя. Никогда.

— Я знаю.

— Он может сделать с тобой что угодно. Он уже делал. А теперь ты хочешь добровольно вернуться к нему?

— Я хочу спасти свою семью.

— А кто спасёт тебя?

Я не ответила.

Билл остановился. Посмотрел на меня. В его глазах была боль, которую он пытался скрыть.

— Селена, он изнасилует тебя. Сделает своей вещью. Запрет в подвале. И никто не сможет тебя найти.

— Может, и нет.

— Может? — он подошёл ближе. — Ты готова рисковать своей жизнью ради «может»?

— Я готова рисковать, чтобы семья остался жив. Чтобы Шарлотта. Чтобы мама.

— А я не готов.

Я посмотрела на него.

— Билл...

— Я не готов потерять тебя, — сказал он. Голос дрогнул, первый раз за весь вечер. — Ты понимаешь? Я не готов.

Я встала. Подошла к нему.

— Я не хочу, чтобы кто-то ещё умер. Я не вынесу этого.

— И ты готова умереть сама?

— Я не умру. Я выживу. Как в прошлый раз.

— В прошлый раз ты была в подвале, связанная, с голодными глазами. Ты чуть не умерла.

— Но я не умерла.

— Потому что мы тебя спасли.

— А теперь вы спасёте снова.

Билл посмотрел на меня. Долго. Потом покачал головой.

— Ты не пойдёшь.

— Билл...

— Нет. Я не позволю. Мы найдём другой способ. Вместе.

— Какой? — я шагнула к нему. — Скажи мне. Какой?

Он молчал.

— Ты не знаешь, — сказала я. — Никто не знает. А время идёт. Том будет убивать. И следующей жертвой может стать кто-то из нас. Ты. Георг. Грейс. Да хоть кто угодно.

— Не говори так.

— Я не могу молчать.

Билл отвернулся. Сжал кулаки. Я видела, как он борется с собой.

— Дай мне время, — сказал он. — Неделю. Две. Мы что-нибудь придумаем.

— А если за это время он убьёт кого-то?

— Не убьёт.

— Откуда ты знаешь?

Он не ответил.

Я подошла ближе. Положила руку на его плечо.

— Билл, я не хочу, чтобы кто-то ещё умер из-за меня.

— Ты не виновата.

— Я привела Тревора в ту машину. Я не остановила его. Я...

— Ты не виновата, — повторил он, оборачиваясь. —  Ты не виновата. Это Том. Это всегда был Том.

Я смотрела на него. В его глазах была такая боль, что у меня сжалось сердце.

— Ты не можешь защитить всех, — сказала я. — Никто не может.

— Я могу попытаться.

— Попытками Тревора не вернуть.

Он закрыл глаза. На секунду мне показалось, что он сейчас сорвётся, закричит, ударит что-нибудь. Но он просто стоял, сжав кулаки, и дышал.

— Не делай этого, — сказал он тихо. — Пожалуйста.

Я не ответила.

— Селена.

— Я подумаю, — сказала я.

Он посмотрел на меня. Не поверил. Но спорить не стал.

— Пойдём, — сказал он. — Холодно.

Мы пошли к дому.

У двери он остановился.

— Обещай мне одну вещь.

— Какую?

— Что не сделаешь ничего, не поговорив со мной. Не исчезнешь. Не пойдёшь к нему одна.

— Билл...

— Обещай.

Я смотрела на него. На его глаза, в которых был страх, который он не мог скрыть. На его руки, которые дрожали.

— Обещаю, — сказала я.

Он кивнул.

— Завтра приеду.

— Хорошо.

Он развернулся и пошёл к своей машине.

Я стояла на крыльце, сжимая в руке кулон, и смотрела, как его машина уезжает в темноту.

— Прости, — прошептала я.

Я не знала, что выберу. Но знала, что не могу сидеть сложа руки.
Я сидела на кровати, сжимая в руке телефон, и смотрела на экран. Контакт Грейс. Палец завис над кнопкой вызова.

Я нажала.

— Селена! — голос Грейс был взволнованным, встревоженным. — Я так хотела тебе позвонить, но не знала, можно ли... как ты?

— Не очень, — честно ответила я.

— Я знаю. Мне Георг рассказал. Про Тревора... мне так жаль, Селена. Правда. Я не была на похоронах, потому что...

— Я понимаю, — перебила я. — Не надо объяснять.

— Если тебе что-то нужно, если я могу чем-то помочь...

— Можешь, — сказала я. — Мне нужно, чтобы вы все встретились. Ты, Георг, Густав, Билл. Впятером. У меня.

— Когда?

— Сегодня. В восемь вечера. Только тихо, чтобы никто из дома не услышал.

— Я сейчас позвоню Георгу. Он скажет Густаву и Биллу. Я перезвоню.

— Хорошо.

Я положила телефон на кровать и посмотрела на себя в зеркало. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, кулон на шее. Красный камень блестел при свете лампы, как капля крови.

Через десять минут телефон зазвонил.

— Всё, — сказала Грейс. — Встречаемся у тебя в восемь. Билл сказал, что знает, где твой дом.

— Хорошо.

— Селена... ты уверена? Что-то случилось?

— Всё нормально, — ответила я. — Просто... нужно поговорить.

— Ладно. До вечера.

Я отключилась.

Посмотрела на часы. Полшестого. У меня было два с половиной часа.

Я открыла ноутбук. Вбила в поиск: «Сидни Свон».

Страницы загрузились. Фотографии, статьи, интервью. Я смотрела на её лицо. На своё лицо.

Прямые волосы. Я всегда крутила свои, делала локоны, волны. У Сидни они были гладкими, ровными, падали на плечи тяжёлой массой.

Я провела рукой по своим волосам. Надо будет выпрямить.

Дальше. Одежда. Сидни носила чёрное. Кожаные куртки, узкие джинсы, высокие сапоги. Дерзко, вызывающе. Я смотрела на себя в зеркало. Моя одежда была мягче, светлее, спокойнее.

Чёрные джинсы есть. Водолазка чёрная. Сапоги. Я представила себя в этом — и увидела её. Увидела лицо, которое он хотел видеть.

Голос. Я помнила несколько интервью с Сидни. Она говорила медленно, чуть растягивая слова, с лёгкой усмешкой в конце фраз. Уверенно. Холодно. Я попробовала повторить.

— Привет, Том, — сказала я в пустоту. Голос дрожал.

Не то.

— Привет, Том, — повторила я, растягивая слова, добавляя усмешку.

Лучше. Но не идеально.

Я прокручивала видео снова и снова. Смотрела, как она двигается, как улыбается, как смотрит в камеру. Запоминала.

Часы показывали без пятнадцати восемь.

Я встала, подошла к шкафу. Достала чёрные джинсы, чёрную водолазку. Обулась. Посмотрела в зеркало.

Прямые волосы надо было выпрямить. Я взяла утюжок, провела по каждой пряди, расправляя локоны. Волосы ложились ровно, тяжело, как у неё.

Я сняла кулон и положила на тумбочку. Не могла надеть его сейчас. Не могла.

Телефон зазвонил.

— Мы уже близко, — сказала Грейс. — Выезжаем к твоему дому.

— Я выйду.

— Хорошо.

Я накинула пальто, чтобы скрыть водолазку, и вышла на улицу.

Ночь была прохладной. Я стояла у калитки, смотрела на пустую дорогу и ждала. В голове крутились фразы Сидни, её интонации, её взгляд.

Я должна была стать ею. Хотя бы на время.

Фары показались из-за поворота. Машина Георга, чёрная, знакомая. Она остановилась у дома, фары погасли.

Из машины вышли Грейс, Георг, Густав. Билл вышел последним.

Я подошла к ним.

— Тихо, — сказала я. — Никакого шума. Мои родители спят.

Они кивнули. Я повела их к дому, открыла дверь ключом, пропустила внутрь. Мы поднялись наверх, в мою комнату, стараясь ступать бесшумно.

Когда дверь закрылась, я выдохнула.

— Садитесь, — сказала я.

Грейс села на кровать. Георг и Густав на стулья. Билл остался стоять у двери.

— Селена, что случилось? — спросила Грейс. — Ты говорила, что нужно поговорить.

Я сняла пальто.

Грейс посмотрела на меня. На чёрную водолазку, на прямые волосы.

— Селена? — переспросила она. — Что это?

— Я решила, — сказала я. — Я пойду к Тому. Сама. Как Сидни.

— Нет, — Билл шагнул вперёд.

— Я знала, что ты так скажешь.

— Ты не пойдёшь, — повторил он.

— Если я не пойду, он убьёт кого-то ещё. Альберта. Шарлотту. Маму. Папу. Кого-то из вас.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал Георг.

— Что? — я посмотрела на него. — Что вы придумаете? Том быстрее пули, сильнее любого из нас. Он уже убил тысячу человек. Тысячу. И он не остановится. Никогда.

— Селена, это самоубийство, — тихо сказал Густав.

— Может быть, — ответила я. — Но если я не попробую, он убьёт всех, кого я люблю.

— Не смей меня в это впутывать, — перебила Грейс. — Я не позволю тебе идти одной.

— Я не одна. Я иду как Сидни. А Сидни он не тронет.

— Откуда ты знаешь? — спросил Билл.

— Потому что он её любил. Он убивал ради неё четыре года. Он не сможет её тронуть.

— Ты не она, — сказал Билл. — Ты Селена.

— Я знаю. Но он будет видеть в ней. Этого достаточно.

— Недостаточно, — Билл подошёл ближе. — Ты не знаешь, что он сделает. Он может...

— Может что? Убить? Он и так убивает. Изнасиловать? Уже пытался. Что ещё? Запереть в подвале? Уже было.

Грейс закрыла лицо руками.

— Селена, пожалуйста, не надо...

— Я должна, — я посмотрела на неё. — Я не могу сидеть и ждать, пока умрёт кто-то ещё. Я не переживу этого.

— А если ты умрёшь? — спросил Георг. — Что мы скажем твоей семье?

— Скажите, что я уехала. Скажите правду. Скажите, что я пыталась их спасти.

В комнате повисла тишина.

Билл стоял у двери, сжав кулаки. Я видела, как он борется с собой.

— Если ты идёшь, — сказал он, — я иду с тобой.

— Нет.

— Тогда я не пущу тебя.

— Билл...

— Ты обещала. Помнишь? Ничего не делать без меня.

— Это другое.

— Это то же самое.

Я смотрела на него. В его глазах была боль, которую он не мог скрыть.

— Если я пойду с тобой, — сказал он, — у тебя будет шанс. Если ты пойдёшь одна — ты умрёшь. Или хуже.

— Он не примет меня, если ты будешь рядом.

— Тогда я подожду снаружи.

— Билл...

— Я не отступлю.

Грейс подошла ко мне, взяла за руку.

— Мы все не отступим, — сказала она. — Ты не одна, Селена. Помнишь?

Я посмотрела на неё. На Георга, который кивнул. На Густава, который смотрел серьёзно. На Билла, который стоял у двери и ждал.

— Ладно, — сказала я. — Вместе.

Грейс выдохнула. Георг кивнул. Густав расслабил плечи, которые были напряжены с того момента, как он зашёл в комнату. Билл не двигался, но я видела, как его кулаки разжались.

— Тогда нужно придумать план, — сказал Георг. — Просто идти к нему и надеяться на лучшее — это не план.

— У нас нет информации, — добавил Густав. — Мы не знаем, где он живёт. Не знаем, где он бывает. Не знаем, как его найти.

— Он всегда находит меня сам, — сказала я. — Может, если я позвоню ему...

— Нет, — Билл шагнул вперёд. — Не звони ему. Если ты позвонишь, он будет ждать. Он будет готов. Мы должны застать его врасплох.

— Как? Он быстрее всех нас.

— Значит, нужно сделать так, чтобы он не захотел быть быстрым, — сказала Грейс.

Мы все посмотрели на неё.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Георг.

— Если Селена придёт к нему как Сидни, он не будет нападать. Он будет... смотреть. Слушать. Ждать.

— Это рискованно, — сказал Густав.

— Всё рискованно, — ответила Грейс. — Но если она появится там, где он обычно бывает, и сделает это так, чтобы он сам её заметил...

— Подпольные бои, — сказала я.

Все снова посмотрели на меня.

— Он там дерётся. Всегда. Если я приду туда... он меня увидит.

— Слишком много людей, — сказал Билл. — Если что-то пойдёт не так, мы не сможем защитить тебя.

— А если я приду туда, где он оставляет сердца? В ту церковь? Он там бывает почти каждую ночь.

Георг покачал головой.

— Там темно, пусто, никто не услышит, если что-то случится. Тоже не вариант.

— Тогда где? — спросила я. — Где мы можем его найти, чтобы он не ждал, но чтобы мы были в безопасности?

— Нигде, — сказал Густав. — Потому что он не бывает в безопасных местах.

Мы замолчали.

Я сняла водолазку и натянула свою мягкую кофту. Прямые волосы остались, но в мягкой кофте я снова стала собой. Я посмотрела в зеркало. Сидни исчезла. Вернулась Селена.

— Значит, нам нужно сделать так, чтобы он пришёл туда, где безопасно нам, — сказала я.

— Как? — спросил Билл.

— Я позвоню ему. Скажу, что хочу встретиться. Сама выберу место.

— Он не согласится, — сказал Густав. — Он сам выбирает место. Всегда.

— А если я скажу, что хочу, чтобы он отпустил мою семью? Что готова пойти с ним, если он даст слово, что никого не тронет?

Билл сжал зубы.

— Он не держит слово.

— Перед Сидни держал. А я буду Сидни.

— Ты не она.

— Я знаю. Но он не знает.

Грейс встала с кровати, подошла ко мне.

— Давай попробуем, — сказала она. — Покажи. Как ты это сделаешь.

Я посмотрела на неё. Потом на остальных.

— Хорошо.

Я отошла к окну. Выпрямила спину. Опустила плечи, как у Сидни. Подняла подбородок.

— Привет, Том, — сказала я. Голосом Сидни — медленно, чуть растягивая слова, с лёгкой усмешкой.

Грейс моргнула.

— Ещё раз, — попросил Георг.

— Привет, Том, — повторила я. Добавила холод в голос, лёгкое презрение. — Долго же ты меня искал.

— Чёрт, — выдохнул Густав. — Это жутко.

— Похоже? — спросила я.

— Слишком похоже, — ответил Билл.

— Значит, сработает.

— А если он попросит что-то, что знала только она? — спросил Георг. — Что-то, чего нет в интернете?

— Он не будет проверять, — сказала я. — Он слишком долго ждал. Он поверит.

— Ты не можешь быть уверена.

— Я ни в чём не могу быть уверена. Но я должна попробовать.

— Допустим, ты звонишь. Он соглашается. Вы встречаетесь. Что дальше? — спросил Билл.

— Я попрошу его отпустить мою семью, — сказала я. — Скажу, что если он даст слово, что не тронет их, я пойду с ним.

— А если не согласится?

— Не знаю, — честно ответила я. — Я не уверена, что это сработает. Но если я не попробую, он убьёт всех, кого я люблю.

Мы замолчали.

Я смотрела на свои руки, на кулон, который снова надела. Красный камень блестел в свете лампы. Я должна была стать ею. Полностью. Не только голосом, не только внешностью. Всем.

— Мне нужно репетировать, — сказала я. — Больше. Не только слова.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Грейс.

— Её манеру. Её харизму. Её мимику. Походку. Всё.

Я встала со стула. Сбросила свою мягкую кофту, осталась в чёрной водолазке. Поправила волосы, чтобы лежали ровно. Подняла подбородок. Опустила плечи.
Сделала шаг.

Не как Селена — быстро, нервно. А как Сидни — плавно, уверенно. Бёдра чуть покачивались, взгляд прямой, лицо спокойное. Я прошла от окна до двери и обратно.

Грейс смотрела, не отрываясь.

— Ещё, — сказала она.

Я прошла снова. Медленнее. Добавила лёгкую улыбку, ту, что была на фотографиях — чуть насмешливую, чуть надменную.

— Это она, — тихо сказал Густав.

— Не хватает взгляда, — заметил Георг. — Она смотрела так, будто весь мир был у её ног.

Я остановилась у зеркала. Посмотрела на себя. На прямые волосы, на чёрную водолазку, на холодное лицо. Я представила, что я — Сидни. Что я знаю себе цену. Что я устала от любви, которая душит. Что я сбежала, потому что не могла дышать.

Я подняла глаза на своё отражение.

Взгляд стал жёстче. Холоднее. Будто я смотрела на человека, который меня предал. Будто я была выше всего этого.

— Вот, — сказал Густав.

— Да, — кивнул Георг. — Это оно.

Я повернулась к ним. Улыбнулась — той самой улыбкой, лёгкой, надменной.

— Привет, Том, — сказала я. — Долго же ты меня искал.

Билл стоял у двери, сжав кулаки. Я видела, как он борется с собой.

— Ты уверена? — спросил он.

— Я должна попробовать, — ответила я. Уже своим голосом. Селены.

— Тогда давай отрепетируем весь разговор, — сказала Грейс. — Я буду Томом.

Я посмотрела на неё. Она выпрямилась, скрестила руки на груди, попыталась изобразить его холодный, спокойный взгляд.

— Где ты была? — спросила она низким голосом.

— Там, где меня никто не нашёл бы, — ответила я голосом Сидни. Холодно, отстранённо. — Я не хотела, чтобы ты меня искал.

— Зачем ты вернулась?

— Чтобы ты отпустил их. — Я шагнула ближе. — Семью. Девушку, которую ты держал. Всех.

— А если я не отпущу?

— Тогда ты потеряешь меня снова, — я посмотрела ей в глаза тем самым взглядом, который репетировала у зеркала. — Навсегда.

Грейс опустила руки.

— Чёрт, — сказала она. — Я чуть не поверила.

— Это сработает, — сказал Георг.

— С ним, — кивнул Густав. — Сработает.

Я посмотрела на Билла.

— Ты как думаешь?

Он молчал долго.

— Думаю, он не отступит, — сказал он наконец. — Но ты сможешь его остановить. Хотя бы на время.

— Этого достаточно, — ответила я.

— Тогда давай репетировать дальше, — сказала Грейс. — Пока не станет идеально.

Я кивнула.

Мы репетировали до полуночи. Слова, взгляды, движения. Я снова и снова становилась Сидни, пока её образ не врос в меня. Пока я не перестала думать, как сказать, не начала просто говорить.

Когда все ушли, я осталась одна.

Подошла к зеркалу. Посмотрела на себя.

Прямые волосы. Чёрная водолазка. Холодный взгляд.

— Привет, Том, — сказала я. — Я вернулась.

Из зеркала на меня смотрела Сидни.

Я улыбнулась. И пошла спать.
Я проснулась от того, что солнце било прямо в глаза.

Не помнила, когда заснула. Помнила только, что лежала в темноте, смотрела в потолок и повторяла про себя слова, которые скажу сегодня. Слова Сидни.

Я села на кровати. Посмотрела на часы — половина девятого.

Встала. Прошла в ванную. Умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Бледное лицо, тёмные круги под глазами. Волосы вились, как всегда, мягкими волнами. Я провела по ним рукой. Пока ещё я была собой.

Сегодня утром я не торопилась. У меня были дела.

Я спустилась вниз. Мама уже была на кухне, папа пил кофе за столом.

— Доброе утро, — сказала мама. — Будешь завтракать?

— Да, — я села за стол. — Мам, я сегодня поеду с Шарлоттой в больницу. Заберём тётю Тею.

Мама замерла с чашкой в руке.

— Сегодня?

— Да. Она уже может выходить. Шарлотта поедет за ней, я с ней.

— Хорошо, — мама кивнула. — Только осторожно.

— Конечно.

Я съела тост, выпила кофе. Поднялась к себе, надела светлую кофту, джинсы. Волосы оставила волнистыми. В зеркале была я. Селена.

Шарлотта ждала у машины, когда я вышла.

— Готова? — спросила она.

— Да.

Мы поехали молча. Я смотрела в окно, она вела машину. В больнице нас встретили запахом лекарств и белыми стенами.

Тётя Тея сидела на кровати, одетая, бледная, с пустыми глазами. Увидев нас, она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

— Шарлотта, — сказала она. — Селена.

— Мы за тобой, тётя Тея, — я подошла, взяла её за руку. — Поедем.

— Поедем, — повторила она.

Мы помогли ей выйти, усадили в машину. Тётя Тея сидела на заднем сиденье, смотрела в окно и молчала. Шарлотта вела машину, я сидела рядом.

— На кладбище, — сказала тётя Тея тихо.

Шарлотта кивнула.

Мы поехали на кладбище.

Там было тихо. Ветки деревьев качались на ветру, птицы пели где-то вдалеке. Тётя Тея вышла из машины, опираясь на Шарлотту. Я пошла с другой стороны.

Могила Тревора была свежей. Земля ещё не осела, цветы лежали на ней, увядая.

Тётя Тея опустилась на колени.

— Сынок, — прошептала она. — Мой сынок.

Шарлотта стояла рядом, сжав губы, чтобы не заплакать. Я смотрела на могилу, на имя Тревора, вырезанное на камне, и чувствовала, как внутри всё сжимается.

Тётя Тея плакала. Долго. Беззвучно. Слёзы текли по её щекам, падали на землю. Шарлотта наконец не выдержала, опустилась рядом, обняла мать.

Я отошла в сторону. Смотрела на деревья, на небо, на птиц. На жизнь, которая продолжалась, даже когда кто-то уходил.

Мы пробыли на кладбище почти час. Потом помогли тёте Тее встать, довели до машины.

— Домой, — сказала она.

— Домой, — ответила Шарлотта.

Мы отвезли тётю Тею к ней. Шарлотта осталась с ней. Я поехала одна, на машине Шарлотты.

Часы показывали без пятнадцати четыре, когда я подъехала к дому.

Я зашла, поднялась к себе. Посмотрела в окно — у калитки никого не было. Я написала Грейс: «Вы где?»

Ответ пришёл через минуту: «Грейс уже выехала, парни опаздывают».

Я вздохнула.

Через пять минут у калитки остановилась машина Грейс. Она выскочила, обняла меня.

— Ты как? — спросила она.

— Нормально. А они?

— Едут. Георг сказал, что Густав проспал, а у него самого... — она поморщилась. — Понос.

— Понос? — я закатила глаза.

— И его вырвало в машине. Два раза. Плюс пробка на Линкольн.

— Сегодня? В воскресенье?

— Видимо, да.

Мы зашли в дом. Я проводила Грейс наверх, в свою комнату. Ждали. Десять минут. Пятнадцать. Двадцать.

— Где они? — я сжала телефон.

— Сейчас позвоню.

Грейс набрала Георга.

— Вы где? Что значит пробка? Селена злится! Ладно, ждём.

Она положила трубку.

— Скоро будут.

Я прошлась по комнате, сжав кулаки. Грейс сидела на кровати, смотрела на меня.

— Не переживай, — сказала она. — Успеем.

— Мы должны были начать в четыре, — я посмотрела на часы. — Уже половина.

— Приедут.

В окно постучали. Я подошла — внизу стояла машина Георга. Наконец.

Я выбежала на улицу.

Георг, Густав и Билл стояли у машины. Георг был бледный, держался за живот. Густав выглядел сонным, волосы торчали в разные стороны. Билл был напряжён, сжав челюсть, и смотрел на обоих с холодной злостью.

— Вы... — начала я.

— Знаем, — перебил Билл. — Прости.

— В дом, быстро. Наверх.

Они пошли за мной. Георг двигался медленно, держась за стену. Густав зевал. Билл подгонял их молча, сжав кулаки.

Мы поднялись в мою комнату. Грейс уже ждала. Георг рухнул на стул.

— Ты как? — спросила Грейс.

— Лучше, — ответил он. — Уже почти.

— Надеюсь.

Я закрыла дверь. Посмотрела на всех.

— Итак. Мы опаздываем. Но план не меняется. Я пишу ему сейчас.

Я достала телефон. Создала новый аккаунт — пустой, без имени, без аватара. Только номер, который я помнила наизусть.

Я набрала сообщение.

«Привет, Том. Это я. Сидни. Мы должны встретиться. Сегодня в шесть. Парк на Линкольн. У фонтана. Приходи один.»

Я показала экран Биллу.

— Так?

Он прочитал. Кивнул.

— Отправляй.

Я нажала кнопку. Сообщение ушло.

Мы ждали.

Секунда. Десять. Минута.

— Не отвечает, — сказала я.

— Подожди, — ответил Густав. — Он думает.

Ещё минута. Две.

Экран засветился. Сообщение.

Я открыла.

«Хорошо. В шесть. Я буду там.»

— Он согласился, — выдохнула я.

— Легко, — заметил Георг.

— Потому что он ждал этого, — сказал Билл. — Все эти годы.

Я посмотрела на часы. Без пятнадцати пять.

— У нас час, — сказала я. — Я переодеваюсь.

Грейс встала.

— Мы выйдем?

— Нет. Оставайтесь. Вы должны видеть.

Я подошла к шкафу. Достала чёрные джинсы, чёрную водолазку, чёрные сапоги. Сняла светлую кофту, надела водолазку. Джинсы. Сапоги. В зеркале я была уже не Селена. Но ещё не Сидни.

Я села за столик с косметикой.

Грейс подошла, встала сзади.

— Помочь?

— Да.

Я закрыла глаза. Грейс начала красить меня. Тени — тёмные, глубокие, почти чёрные. Подводка — тонкая, хищная, с острым кончиком. Тушь — густая, удлиняющая.

— Губы, — сказала Грейс.

Я открыла глаза. Взяла помаду — красную, яркую, как кровь. Провела по губам. Сухо, матово, чуждо.

Я посмотрела в зеркало.

Из отражения на меня смотрела Сидни.

— Волосы, — сказала Грейс.

Я взяла утюжок. Провела по каждой пряди, расправляя локоны. Волосы ложились ровно, тяжело, как у неё.

Я встала. Повернулась к ним.

В комнате было тихо.

— Ну? — спросила я.

Георг сглотнул.

— Чёрт.

— Похоже? — спросила я.

— Слишком похоже, — ответил Билл.

— Значит, сработает.

Я подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. Прямые волосы. Чёрная одежда. Тёмные глаза. Красные губы.

— Привет, Том, — сказала я. Голосом Сидни — медленно, чуть растягивая слова, с лёгкой усмешкой.

Грейс моргнула.

— Это она, — тихо сказал Густав.

Я улыбнулась. Той самой улыбкой — холодной, надменной.

— Тогда поехали.

Мы вышли из дома и молча сели в машину.

Георг за руль, Густав рядом с ним. Грейс на заднем сиденье. Билл открыл мне дверь, я села, он — рядом.

Двигатель завёлся, машина тронулась.

Я смотрела в окно. Дом оставался позади. Мама, папа, Альберт, Шарлотта. Всё, что я любила. Я сжимала пальцы так сильно, что ногти впивались в ладони. Сердце колотилось где-то в горле. Я не могла говорить. Слова застряли.

Билл взял мою руку. Не спросил, не посмотрел на меня. Просто сжал. Тепло. Крепко. Я почувствовала, как дрожь немного утихла. Не отпустил. Всю дорогу.

Сзади было тихо. Потом Георг кашлянул.

— Ну что, народ, — сказал он бодро, слишком бодро для того, кто час назад держался за стену. — Кто-нибудь заметил, что у меня сегодня новый рекорд?

— Какой? — спросил Густав.

— Я успел и облевать машину, и приехать вовремя. Это называется многозадачность.

Густав хмыкнул. Я видела в зеркале, как он покосился на Георга. Тот улыбнулся и кивнул куда-то вниз. На наши руки. Наши с Биллом. Густав тоже улыбнулся — хитро, по-свойски. Потом перевёл взгляд на Грейс.

— Что? — спросила она.

— Ничего, — ответил Густав.

— Точно?

— Абсолютно.

Грейс посмотрела на Георга. Тот уже смотрел на неё, с той же хитрой улыбкой. Она ударила его локтем в бок. Тихо, чтобы не привлекать внимания. Но я видела.

— Вечно вы, — прошептала она.

Георг хмыкнул, потёр ушибленное место.

— Ладно, ладно. Молчу.

Густав отвернулся к окну, но уголок его губ всё ещё был приподнят.

Машина ехала дальше. Я смотрела на убегающие огни, на деревья, на людей, которые спешили по своим делам. Они не знали, что сегодня вечером я иду к монстру. Что, может быть, это мой последний вечер.

Билл сжал мою руку сильнее.

Я посмотрела на него. Он не смотрел на меня. Смотрел вперёд, на дорогу. Но его пальцы не отпускали.

— Скоро, — сказал Георг.

Я посмотрела в окно. Вдали показались деревья, ограда парка. Машина замедлила ход, свернула на парковку у входа.

Георг заглушил мотор.

Мы сидели молча.

— Ты готова? — спросила Грейс.

Я кивнула. Слова не шли.

Билл отпустил мою руку. Достал из кармана маленький наушник, протянул мне.

— Надень. Мы всё слышим.

Я взяла наушник, вставила в ухо. Маленький, чёрный, незаметный.

— Мы будем здесь, — сказал Георг. — Если что — беги. Мы подъедем.

— Не беги, — поправил Билл. — Кричи. Мы будем рядом.

Я посмотрела на него. В его глазах была боль, которую он пытался скрыть. И страх. И любовь.

— Я справлюсь, — сказала я.

Он не ответил.

Я открыла дверь. Вышла.

Ноги подкашивались. Я сделала глубокий вдох. Выпрямила спину. Расправила плечи. Подняла подбородок.

Я стала Сидни.

Походка — плавная, уверенная, бёдра чуть покачиваются. Взгляд — прямой, холодный. Лицо — спокойное, как у статуи.

Я шла к фонтану, и каждый шаг отдавался в груди.

В ухе зашуршало.

— Мы слышим тебя, — голос Билла. — Иди.

Я шла.

В парке было тихо. Людей почти не было — только редкие прохожие, влюблённые парочки, мамы с колясками. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовое и оранжевое.

Я подошла к фонтану.

Вода струилась, сверкала на солнце, рассыпалась брызгами. Скамейки были пусты. Дорожки пусты. Никого.

Я остановилась у края фонтана.

— Он ещё не пришёл, — сказала я тихо, чтобы слышали в машине.

— Жди, — ответил Билл. — Он придёт.

Я ждала.

Смотрела на воду, на чаек, на облака. На жизнь, которая текла мимо.

В ухе зашипело.

— Селена, — голос Грейс. — За тобой, справа от тебя, мужчина в чёрном.

Я не обернулась.

— Он идёт.

— Мы видим, — сказал Билл. — Спокойно.

Я выпрямилась ещё сильнее. Сложила руки на груди — как она. Сидни.

Шаги. Медленные, тяжёлые, знакомые.

Я ждала.

— Сидни, — раздался голос за спиной. Мягкий, почти ласковый. — Я знал, что ты вернёшься.

Я медленно повернулась.

Он стоял в трёх шагах. Чёрная футболка, тёмные волосы, падающие на лицо. Шрамы. Пустые глаза. Но на губах — улыбка. Такая открытая, такая наивная, будто перед ним стояло всё, о чём он мечтал.

— Том, — сказала я голосом Сидни. Медленно, чуть растягивая слова.

Он шагнул ближе.

— Ты пришла. Я так ждал. Все эти годы... я знал, что ты вернёшься.

— Я здесь, — ответила я. — Но не для того, чтобы остаться. Пока нет.

— Неважно, — он покачал головой. — Главное, что ты здесь. Ты говоришь со мной. Смотришь на меня.

— Мне нужно, чтобы ты отпустил их, Том. Семью. Девушку, которую ты держал. Всех.

— Конечно, — он кивнул, будто это было самое простое дело на свете. — Если ты просишь. Для тебя — всё что угодно.

Я смотрела на него и не верила. Он был слишком спокойным. Слишком мягким. Слишком... счастливым.

— Ты правда отпустишь их?

— Правда. — Он сделал ещё шаг. — Всё, что ты скажешь. Я сделаю всё, что ты скажешь.

— Тогда обещай, что никого не тронешь.

— Обещаю, — он протянул руку, чтобы коснуться моего лица.

Я не отступила. Не могла. Это был момент, ради которого я всё это затеяла.

Его пальцы коснулись моей щеки.

— Сидни, — прошептал он.

— Том...

— Знаешь, — его голос изменился. Стал тише. Холоднее. — Ты очень похожа на неё.

Я замерла.

— Что?

— Голос. Походка. Взгляд. Даже манера улыбаться. — Он убрал руку. — Ты отлично всё скопировала. Тренировалась?

— Я...

— Но Сидни никогда не носила кулон. — Он кивнул на мою шею. — Красный камень. Я подарил его тебе, Селена. Ты забыла снять перед спектаклем.

Я прижала руку к груди. Кулон. Я забыла снять кулон.

В ухе закричал Билл.

— Селена, беги!

Я не успела.

Его рука схватила меня за горло. Резко, сильно, неожиданно. Он толкнул меня назад, к дереву, прижал спиной к шершавому стволу. Пальцы сжимали шею, не давая дышать. Я вцепилась в его руку, пыталась ослабить хватку, но он был слишком сильным.

— Думала, я не замечу? — прошипел он. — Думала, я такой наивный, что поверю в воскресение мёртвых? — Он наклонился ближе, его лицо оказалось в сантиметре от моего. — Я знал, что это ты, с того момента, как ты открыла рот.

— Том... — выдохнула я.

— Ты старалась. Правда старалась. — Он усмехнулся. — Голос, походка, взгляд. Всё как у неё. Но ты забыла одну вещь.

Я смотрела в его глаза. В них больше не было наивности. Только холод. Только тьма.

— Сидни никогда бы не пришла ко мне. Никогда. Она сбежала. Бросила меня. А ты пришла. За кого-то просить. Рисковать собой. Ради других.

Я молчала. Слова застряли в горле.

— Это ты, Селена, — сказал он. — Не Сидни. Ты. И я знал это с самого начала.

Он отпустил мою шею. Я вдохнула, жадно, со свистом. Но не успела сделать и шага — он схватил меня за плечи, вдавил обратно в дерево.

— Зачем? — спросил он. — Зачем ты пришла? Думала обмануть меня? Думала, я отпущу твою семью и ты сбежишь?

— Я пришла, чтобы они были в безопасности, — прошептала я.

— А себя ты не пожалела?

— Нет.

Он смотрел на меня. Долго. Пристально. Потом его взгляд скользнул к моему уху.

— Что это? — спросил он.

Я дёрнулась, но он был быстрее.

Его пальцы вытащили наушник из моего уха.

— Нет! — закричала я, пытаясь вырваться.

Он поднёс наушник к губам. Посмотрел прямо на машину, где ждали остальные. Я проследила за его взглядом — знакомая чёрная машина стояла у входа в парк. Я видела её. Он видел её. Он знал, что они там.

— Если вы хотите спасти её, — сказал он в наушник, не отрывая глаз от машины, — то сидите в машине и не двигайтесь.

— Том, не надо... — я попыталась вырваться.

Он сжал меня крепче. Пальцы впились в мои плечи, оставляя синяки. Я зашипела от боли.

— Тихо, — сказал он, прижимая меня к дереву. — Не двигайся.

Я смотрела на машину. Видела, как внутри кто-то зашевелился. Билл. Он рванулся вперёд, я видела его лицо в окне. Георг схватил его за плечо, что-то сказал. Билл замер. Не выскочил. Не побежал.

Он сидел в машине и смотрел. Как и велел Том.

— Умница, — сказал Том в наушник, глядя прямо на Билла. — Сиди. Не двигайся. Иначе...

Он не договорил. Не нужно было.

Я смотрела на Билла. На его лицо в окне машины. На его сжатые кулаки. На его глаза, которые не отрывались от нас.

Он сидел. Не двигался.

Потому что Том держал меня. Потому что у него не было выбора.

Том выбросил наушник. Тот упал в траву, и я услышала, как чей-то голос затих где-то там, в крошечном динамике.

— А теперь, — Том повернулся ко мне. — Идём.

Он взял меня за руку. Крепко. Собственнически.

— Куда? — прошептала я.

— Домой.

Он пошёл. Я не могла сопротивляться. Только смотрела на машину, которая оставалась позади. На Билла, который сидел внутри и смотрел мне вслед.

Я не кричала. Не звала на помощь. Потому что знала: если я закричу, он выскочит. А если он выскочит, Том убьёт его.

Я шла за монстром, и никто не мог меня спасти.

Он тащил меня через парк, и я не могла сопротивляться. Его пальцы сжимали моё запястье так, что кости хрустели. Я спотыкалась, но он не замедлялся. Только тащил вперёд, к выходу.

— Отпусти меня! — крикнула я.

Он не ответил.

— Том, отпусти!

— Замолчи.

Мы вышли на парковку. Его машина стояла у самого выхода — чёрная, низкая, хищная. Он открыл заднюю дверцу и толкнул меня внутрь. Я влетела на кожаное сиденье, ударилась плечом, зашипела от боли.

— Не выходи, — сказал он, закрывая дверь.

Я тут же дёрнула ручку.

Заблокировано.

Я дёрнула снова. Ещё. Ещё.

— Открой! — заорала я, колотя по стеклу. — Открой дверь!

Он уже сидел за рулём. Повернул голову, посмотрел на меня через плечо. Спокойно. Равнодушно.

— Пристегнись, — сказал он.

— Выпусти меня!

Вместо ответа он нажал на газ.

Машина взревела и рванула с места. Я отлетела на сиденье, вцепилась в кожу руками, чтобы не упасть. В зеркале заднего вида я увидела, как чёрная машина Билла вылетает с парковки и несётся за нами.

Я закрыла лицо руками.

На что я надеялась? Что он поверит? Что отпустит? Глупая. Глупая, глупая, глупая.

Том посмотрел в зеркало. Усмехнулся.

— Братик решил поиграть, — сказал он.

Я обернулась. Билл был близко. Его машина неслась за нами, не отставая.

— Остановись! — крикнула я. — Отпусти меня, и он остановится!

— Не остановится. — Том нажал на газ сильнее. — Он не умеет отступать.

Машина рванула вперёд. Меня бросило на сиденье. Я вцепилась в ручку двери, чувствуя, как адреналин заливает всё тело.

— Том, остановись!

Он не слушал. Только давил на газ, и стрелка спидометра ползла вверх. Ветер свистел за окном, деревья сливались в чёрную стену.

Билл не отставал. Я видела его фары в зеркале — они приближались, становились ярче, ближе.

— Не надо! — закричала я. — Остановись, пожалуйста!

Том посмотрел в зеркало. Усмехнулся.

— Держись, Селена.

Он нажал на газ до отказа.

Мотор взревел, и нас бросило вперёд с такой силой, что я вжалась в сиденье. За окном всё слилось в одно размытое пятно. Я не видела дороги, не видела машин, ничего. Только скорость. Бешеную, дикую скорость.

— Том! — заорала я. — Остановись! Ты убьёшь нас!

Он не отвечал. Только смотрел вперёд, на дорогу, и его лицо было спокойным. Слишком спокойным.

Я обернулась. Билл не отставал. Его машина была прямо за нами, фары били в спину, слепили.

— Билл, остановись! — закричала я, хотя он не мог меня слышать.

Он не останавливался.

Том смотрел в зеркало. Я видела его лицо — холодное, сосредоточенное. И в глазах — что-то тёмное, хищное.

— Билл, отстань, — сказал он тихо, будто брат мог его услышать.

Билл не отставал.

Том нажал на газ сильнее. Стрелка спидометра дрожала на пределе. Я не могла дышать. Не могла думать. Только сжимала ручку двери и ждала, когда мы врежемся в дерево, в столб, в другую машину.

— Остановись! — закричала я. — Пожалуйста, остановись!

Билл поравнялся с нами.

Я видела его лицо в окне. Напряжённое, белое, с глазами, полными ужаса. Он кричал что-то, но я не слышала. Только ветер, только рёв моторов, только своё сердце, которое колотилось где-то в горле.

Том посмотрел на него. Усмехнулся.

— Упрямый, — сказал он.

И резко крутанул руль.

Машина Тома ударила машину Билла в бок. Металл заскрежетал, и я закричала.

— Нет! Билл!

Машину Билла закрутило. Я видела, как она теряет управление, как крутится на трассе, как фары выхватывают из темноты деревья, столбы, пустоту.

— Билл!

Я прижалась лицом к стеклу, вцепилась в дверь, не в силах оторвать взгляд. Машина Билла крутилась, как игрушка, пока не врезалась в отбойник. Удар. Тишина.

— Нет! Нет! Остановись! Вернись! Том, вернись, пожалуйста!

Том смотрел в зеркало. На разбитую машину. На дым, который поднимался из-под капота. На тело, которое не двигалось.

— Жив, — сказал он спокойно. — Не переживай.

— Ты убил его!

— Я отправил его спать.

— Остановись! Вернись!

Он не остановился. Не сбавил скорость. Только смотрел вперёд, на дорогу, которая убегала в темноту.

— У него друзья есть, — сказал он. — Позвонят. Помогут.

— Ты не знаешь! Он мог умереть!

— Не умер. — Он посмотрел на меня в зеркало. — Я не убиваю людей, когда за рулём.

Я сидела на заднем сиденье, сжавшись в комок, и смотрела, как огни позади нас становятся всё меньше. Как машина Билла исчезает в темноте. Как надежда умирает вместе с ней.

Том вёл машину спокойно. Уверенно. Будто ничего не случилось.

— Ты думала, я отпущу тебя? — спросил он. — Думала, ты можешь притвориться ею, обмануть меня и уйти?

Я не ответила.

— Ты моя, Селена. С того момента, как появилась. И ты всегда это знала.

Я закрыла глаза.

Слёзы текли по щекам. Я не вытирала их. Не хотела.

— Теперь ты будешь со мной, — сказал он. — Всегда.

— Я ненавижу тебя, — прошептала я.

— Знаю. — Он усмехнулся. — Это ничего не меняет.

Машина летела в темноту. А я смотрела на убегающие огни и думала о Билле. О том, жив ли он. О том, увижу ли я его когда-нибудь.

Том нажал на газ. Ещё сильнее.

— Домой, — сказал он.

И мы исчезли в ночи.

Pov.Tom

Она замолчала.

Сначала кричала, требовала остановиться, потом просто замолчала. Сидела на заднем сиденье, сжавшись в комок, и смотрела в окно. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Я видел её в зеркале. Видел, как её лицо становится пустым, как гаснут глаза.

Я вёл машину спокойно. Не спешил. Она никуда не денется.

Дорога до дома заняла полчаса. Она уснула где-то на середине пути. Голова упала на плечо, дыхание стало ровным. Я смотрел на неё в зеркало. Бледная, с мокрыми щеками, в чёрном платье, которое я сорву с неё сегодня. Как тогда. В прошлый раз. Она будет кричать. Сопротивляться. Но потом сдастся. Всегда сдаётся.

Я припарковал машину у дома. Вышел, открыл заднюю дверь. Она спала, не двигалась. Я вытащил её, подхватил на руки. Лёгкая. Слишком лёгкая. Она почти ничего не ест. Не пьёт. Борется. Но это не важно. Я накормлю её. Напою. Заставлю.

Я поднялся на второй этаж. Прошёл в спальню. Положил её на кровать. Голова упала на подушку, волосы разметались. Я поправил их. Провёл пальцами по её щеке. Тёплая. Живая.

— Ты здесь, — сказал я тихо. — Теперь ты здесь.

Она не ответила. Спала.

Я вышел, спустился на кухню. Открыл шкаф, достал стакан. Налил воды. Добавил снотворное. Две таблетки. Пусть спит. Не будет кричать. Не будет биться. Хотя я люблю, когда она бьётся. Люблю, когда царапается. Когда кричит. Это значит, что она живая. Моя.

Я вернулся в спальню. Она спала на боку, поджав колени к груди. Я сел на край кровати. Поставил стакан на тумбочку. Потрогал её за плечо.

— Селена.

Она не проснулась.

— Селена, — повторил я громче.

Она дёрнулась. Открыла глаза. Мутные, испуганные. Увидела меня и сразу попыталась сесть, отодвинуться. Я схватил её за плечи, прижал обратно к кровати.

— Пей.

Я взял стакан, поднёс к её губам.

— Нет, — прошептала она, отворачиваясь.

— Пей, Селена.

— Не буду.

Я нажал сильнее. Она сжала губы, мотая головой. Я видел, как напряглось её тело, как она пытается вырваться.

— Пей, или я заставлю.

— Не буду.

Я смотрел на неё. Упрямая. Всегда упрямая. Я рванул платье. Ткань треснула, разорвалась от плеча до пояса. Она закричала, дёрнулась, пытаясь прикрыться. Я увидел её тело. Лифчик, чёрные кружевные трусы. Бледная кожа, синяки на запястьях — мои, с прошлого раза. Она закричала, но я снова поднёс стакан к её губам.

— Пей.

Она выпила. Задыхаясь, давясь, но выпила. Я держал стакан, пока вода не кончилась. Потом отставил его. Отпустил её.

Она схватила разорванное платье, прижала к груди, закрылась. Смотрела на меня. В её глазах была ненависть. И страх. И что-то ещё. Что-то, что я не мог понять.

— Ложись спать, — сказал я.

Она не ответила. Только сжимала ткань дрожащими руками.

Я встал. Вышел из комнаты. Закрыл дверь. Не запер. Ей некуда бежать.

Я спустился вниз. Сел в кресло, взял телефон. Посмотрел на экран. Сообщений не было. Билл молчал. Георг молчал. Грейс молчала. Они не знают, где я. Не знают, где она. Не найдут.

Я отложил телефон. Посмотрел на потолок. На свою комнату. Она там. Спит. Снотворное уже действует. Она не проснётся до утра.

Я закрыл глаза.

— Селена, — прошептал я. — Ты моя. Всегда моя.

В доме было тихо. Только моё дыхание. И её. Где-то там, наверху. Моя.
Я сидел внизу, смотрел в потолок и слушал тишину.

Она спала. Я знал это. Снотворное сделало своё дело. Она не проснётся до утра. Не будет кричать. Не будет царапаться. Не будет смотреть на меня с ненавистью. Только спать. Тихо. Спокойно. Моя.

Я поднялся наверх. Вошёл в спальню. Она лежала на боку, поджав колени к груди, в разорванном платье, которое я сорвал с неё. Лицо спокойное. Губы приоткрыты. Дыхание ровное, глубокое.

Я сел на край кровати. Смотрел на неё. На волосы, разметавшиеся по подушке. На плечо, выглядывающее из ткани. На синяки на запястьях — мои. С прошлого раза.

Я протянул руку, убрал волосы с её лица. Провёл пальцем по щеке. Тёплая. Мягкая. Она не проснулась.

Я наклонился, коснулся губами её шеи. Вдохнул её запах. Тот же, что тогда. Она пахнет страхом, усталостью и чем-то своим, селениным.

Я оставил след. Красный, тёмный, как клеймо. Ещё один. Ниже. Ещё. Она дышала ровно, не просыпалась. Я знал, что она не проснётся. Но всё равно ждал, что она дёрнется. Оттолкнёт. Закричит.

Она не кричала.

Я отстранился. Посмотрел на свою работу. Следы на шее, на ключицах, на плечах. Мои. Я снял с неё лифчик — ткань скользнула, и она осталась почти беззащитной. Я смотрел на неё долго. Потом взял свою футболку из шкафа. Серую, мягкую, большую. Надел на неё.

Она лежала неподвижно. Руки вытянуты вдоль тела. Без штанов. Без защиты. Только моя футболка и кружевные трусы. Я укрыл её одеялом. Поправил волосы.

Она не проснулась.

Я сидел на краю кровати и смотрел на неё. На спокойное лицо. На красные следы на шее. На синяки на запястьях. На её руки, которые так яростно отталкивали меня, когда она была в сознании.

— Ты моя, — сказал я тихо. — Ты всегда была моей.

Она не ответила.

Я лёг рядом. Не трогал. Только смотрел. На её дыхание. На её губы. На её ресницы, которые не дрожали. Она не боялась сейчас. Сейчас она была свободна от страха. От меня. От всего.

Я закрыл глаза.

— Селена, — прошептал я. — Зачем ты пришла?

Тишина.

Я открыл глаза. В комнате было темно. Только лунный свет падал на пол, рисуя бледные полосы. Она спала. Я смотрел на неё и не мог оторваться.

Она пришла ради них. Ради семьи, которая её не спасёт. Ради друзей, которые не смогут её защитить. Ради Билла, который лежит сейчас в больнице или в морге. Неважно.

Она пришла, чтобы спасти их. А я забрал её. Как всегда забираю то, что хочу.

Я коснулся её волос. Они были мягкими. Прямыми. Она выпрямила их, чтобы быть похожей на Сидни. Чтобы обмануть меня. Глупая.

— Ты не она, — сказал я. — Ты лучше. И ты не обманешь меня. Никогда.

Она не ответила.

Я встал. Подошёл к окну. Смотрел на темноту, на деревья, на дорогу, которая вела к городу. Где-то там были они. Билл, Георг, Густав, Грейс. Они искали её. Звонили. Беспокоились. Но не найдут.

Я вернулся к кровати. Селена спала. Я поправил одеяло, которое сползло. Она дышала ровно. Спокойно.

— Спи, — сказал я. — Завтра ты проснёшься здесь. Со мной. И будешь ненавидеть меня. Как всегда.

Я лёг рядом. Закрыл глаза.

В доме было тихо. Только её дыхание. Моё. И темнота. Которая не отпускала. Никогда.

Я не спал. Смотрел, как светлеет небо за окном. Как тени уходят, как комната наполняется серым, утренним светом. Она спала рядом. Её голова лежала на моей груди, волосы рассыпались по плечу. Я обнимал её за талию, чувствовал, как она дышит — ровно, глубоко. Снотворное ещё не отпустило.

Я смотрел на её лицо. Бледное, спокойное. На губах — кровь, засохшая с прошлого раза, когда она укусила себя, сопротивляясь. На шее — красные следы, которые я оставил. Мои. Я провёл пальцем по одному из них. Она не проснулась.

Я ждал. Знал, что она проснётся. И тогда начнётся всё сначала. Её страх. Её ненависть. Её попытки сбежать, ударить, закричать. Я знал это. И ждал.

Она дёрнулась первой. Вдохнула резко, открыла глаза. Я чувствовал, как напряглось её тело, как участилось дыхание. Она не понимала, где она. Смотрела на мою грудь, на свою руку, которая лежала на мне, и не двигалась. Потом подняла голову. Увидела меня. Её глаза расширились.

Она попыталась отодвинуться. Резко, панически. Я сжал её талию сильнее, прижал к себе. Она не смогла уйти.

— Не надо, — сказал я.

Она замерла. Дышала часто, сбивчиво. Я чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, испуганно.

— Отпусти, — прошептала она.

Я не ответил.

— Отпусти меня, — повторила она громче.

— Не отпущу.

Она дёрнулась, попыталась вырваться. Я сжал сильнее. Она замерла, тяжело дыша.

— Не трать силы, — сказал я. — Всё равно не уйдёшь.

— Ты обещал, — сказала она. — Ты обещал отпустить мою семью.

— И отпустил.

— А меня?

— Ты сама пришла.

— Я пришла, чтобы спасти их.

— И спасла. — Я провёл рукой по её волосам. Она дёрнулась. — Теперь ты здесь. Со мной.

— Отпусти!

— Заткнись.

Она перестала вырываться. Просто лежала, прижавшись ко мне, и смотрела в стену. Я чувствовал, как её тело дрожит. От холода. От страха. От ненависти.

— Где Билл? — спросила она.

Я молчал.

— Где Билл?! — повторила она громче.

— Не знаю.

— Ты убил его.

— Нет.

— Ты врезался в него! Я видела, как его машина перевернулась!

— Он жив, — сказал я. — Я не убиваю людей, когда за рулём.

Она смотрела на меня. Не верила. Я видел это в её глазах.

— Ты врёшь.

— Я не лгу.

— Ты всегда врёшь.

Я сжал её талию сильнее. Она зашипела.

— Я сказал правду, — сказал я. — Он жив. Его друзья забрали его. Скорая приехала. Всё, что я сказал, — правда.

Она молчала. Смотрела в стену. Я чувствовал, как её дыхание замедляется. Как страх уходит, оставляя только пустоту.

— Что теперь? — спросила она тихо.

— Ты остаёшься здесь.

— Навсегда?

— Да.

Она закрыла глаза.

— Я сбегу, — сказала она.

— Не сбежишь.

— Найду способ.

— Не найдёшь.

Она открыла глаза. Посмотрела на меня.

— Ты не сможешь держать меня вечно.

— Смогу.

Она замолчала. Я смотрел на её лицо, на её губы, на красные следы на шее. Мои.

— Ты думаешь, я сдамся? — спросила она.

— Нет.

— Тогда зачем ты это делаешь?

Я не знал ответа. Молчал.

— Зачем, Том? — повторила она.

Я провёл рукой по её щеке. Она не отстранилась.

— Потому что ты здесь, — сказал я. — Потому что ты живая. Потому что ты ненавидишь меня. И это единственное, что я чувствую.

Она смотрела на меня. Долго. Потом отвела взгляд.

— Ты больной, — прошептала она.

— Знаю.

Она не двигалась. Лежала рядом, прижавшись ко мне, и смотрела в стену. Я чувствовал, как её тело постепенно расслабляется. Не потому, что она перестала бояться. Потому что поняла: сейчас она не уйдёт.

Я обнял её крепче. Прижал к себе. Она не сопротивлялась.

— Отдыхай, — сказал я. — Ты ещё устанешь ненавидеть меня.

Она не ответила. Я закрыл глаза. Держал её, чувствовал её дыхание, её тепло. Она была здесь. Со мной.

И никуда не денется.
Я не хотел спать.

Но усталость взяла своё. Я лежал рядом с ней, чувствовал её дыхание, её тепло. Она не двигалась. Не пыталась уйти. Просто лежала и смотрела в стену. Я думал, что она сдалась. Что поняла: никуда не денется. И закрыл глаза.

Я не знаю, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час.

Я услышал, как скрипнула кровать. Как её дыхание изменилось. Как она медленно, осторожно, поднялась.

Я не открывал глаза. Ждал. Она стояла у кровати. Не двигалась. Я чувствовал её взгляд — испуганный, осторожный. Она ждала, что я проснусь. Я не просыпался. Дышал ровно. Спокойно. Пусть думает, что я сплю.

Она сделала шаг. Потом другой. К двери.

Я открыл глаза.

Она стояла у двери, рука на ручке. Услышала меня. Замерла. Обернулась. В её глазах был страх.

Я рванул к ней.

Моя рука схватила её за горло. Она закричала, вцепилась в мои пальцы, пытаясь оторвать. Я толкнул её. Она отлетела на кровать, упала на спину, вскочила, попыталась встать. Я навис сверху, прижал её к матрасу своим телом. Она была горячей. Я чувствовал, как её кожа горит под моей.

Она кричала. Брыкалась, била меня по груди, по плечам, по лицу. Царапала кожу. Я не реагировал. Схватил её руки, сжал в одной ладони, зажал над головой. Она вырывалась, но я держал крепко. Другой рукой сжал её горло. Не сильно. Просто чтобы она поняла: не уйдёшь.

Она кричала. Кричала в пустоту, в потолок, в моё лицо. Я наклонился и впился в её губы.

Она мычала в мой рот, билась, пыталась вырваться. Я не отпускал. Её руки были зажаты, её горло — в моей руке. Она не могла дышать. Не могла кричать. Только мычать и биться.

Я целовал её. Грубо. Жадно. Без остановки. Её губы были горячими, солёными от слёз. Я пил их, чувствовал, как она задыхается, как слабеет. Она перестала биться. Руки, которые ещё минуту назад царапали моё лицо, безвольно опустились.

Я оторвался от её губ. Она дышала тяжело, со свистом. Глаза закрыты. Слёзы текли по щекам.

Я смотрел на неё. На разбитые губы, на мокрое лицо, на шею, где мои пальцы оставили красные следы. Я отпустил её горло. Провёл рукой по шее вниз.

Она вздрогнула. Открыла глаза. Смотрела на меня с ненавистью. И страхом. И чем-то, чего я не мог понять.

Я наклонился к её шее. Поцеловал. Медленно. Нежно. Вкус соли, страха, крови. Она замерла. Не дышала.

Я целовал её шею. Медленно, не торопясь. Чувствовал, как пульсирует кровь под губами. Как её тело дрожит. Как она сжимает кулаки, но не бьёт. Не кричит. Просто лежит и смотрит в потолок.

Я спустился к ключицам. Оставил след. Красный, тёмный. Её кожа горела. Она дышала часто, сбивчиво. Я чувствовал, как её сердце колотится где-то под моими губами.

Я спустился ниже. К груди. Поцеловал. Медленно. Чувствовал, как её тело выгибается, как она пытается оттолкнуть меня, но сил уже нет.

Она не кричала. Только дышала. Тяжело. С надрывом.

Я поднял голову. Посмотрел на неё. Она смотрела в потолок. Глаза пустые, мокрые.

— Селена, — позвал я.

Она не ответила.

Я отпустил её руки. Она не двигалась. Лежала, глядя в потолок, и слёзы текли по её щекам.

Я лёг рядом. Обнял её. Она не отстранилась. Не ударила. Просто лежала и смотрела в никуда.

— Ты никуда не уйдёшь, — сказал я.

Она не ответила.

— Ты останешься здесь. Со мной.

Молчание.

Я закрыл глаза. Она была здесь. Со мной. И никуда не денется.

Я чувствовал, как её тело постепенно расслабляется. Не потому что она перестала бояться. Потому что поняла: сейчас она не уйдёт.

Я сжал её крепче. Она не сопротивлялась.

Она закрыла глаза.

Я лежал, держал её, чувствовал её дыхание, её тепло. И думал о том, что она права. Она ненавидит меня. И будет ненавидеть всегда.

Но это всё, что у меня есть.

Я отпустил её.

Она лежала на кровати, не двигаясь, смотрела в потолок. Слёзы высохли. Глаза пустые. Я смотрел на неё и ждал, что она скажет что-то. Ударит. Крикнет. Но она молчала. Только дышала. Тяжело, с надрывом.

Я встал. Она не посмотрела на меня.

Я вышел из комнаты. Спустился на первый этаж. Прошёл на кухню.

Включил свет. Он был ярким, слишком ярким. Я зажмурился, потом открыл глаза. Всё было как всегда. Холодильник, плита, стол. Чашка, которую я не помыл вчера. Нож, которым резал хлеб. Всё на своих местах. Ничего не изменилось.

Я подошёл к холодильнику. Открыл. Молоко, яйца, сыр. Всё, что нужно. Я не помнил, когда покупал это. Не помнил, когда ел последний раз. Не помнил, когда спал. Только её лицо. Только её глаза. Только её тело под моим.

Я закрыл холодильник. Сел за стол.

В доме было тихо. Слишком тихо. Я слышал, как гудит холодильник, как капает вода в раковине, как моё сердце бьётся где-то в груди. Наверху она не двигалась. Я знал. Я чувствовал. Она лежала на кровати, смотрела в потолок и ждала. Чего? Не знаю.

Я смотрел на свои руки. На пальцы, которые сжимали её горло. На ладони, которые гладили её кожу. На шрамы — старые, новые, которые никогда не заживут.

Я закрыл глаза. Увидел её лицо. Испуганное, мокрое от слёз, с разбитыми губами. Она смотрела на меня с ненавистью. И страхом. И ещё чем-то, чего я не мог понять. Не хотел понимать.

Я открыл глаза. Встал. Подошёл к раковине. Включил воду.

Холодная. Я подставил руки под струю. Смотрел, как вода стекает по пальцам, уходит в слив. Как смывает кровь — её, мою, неважно. Кровь оставалась. Я чувствовал её вкус. Её запах. Её страх.

Я выключил воду. Вытер руки полотенцем. Оно было белым, чистым. Я смотрел на него и не узнавал. Всё было чужим. Кухня, дом, я сам.

Я посмотрел на потолок. На свою комнату. Она там. Одна. Не спит. Ждёт.

Я хотел пойти наверх. Сказать ей что-то. Спросить. Но не знал, что. Слова застряли в горле.

Я сел за стол. Смотрел на чашку, которую не помыл. На нож. На хлеб, который начал черстветь. На жизнь, которая шла своим чередом, пока я сидел здесь.

Я подумал о Билле. О том, как он смотрел на меня, когда мы были детьми. С верой. С любовью. А теперь? Теперь он смотрит с ненавистью. Как она. Как все.

Я подумал о Сидни. О том, как она улыбалась, когда мы встретились в первый раз. Как её глаза горели. Как она говорила, что мы будем вместе всегда. А потом она исчезла. Сбежала. Бросила меня.

Я подумал о Селене. О том, как она пришла ко мне. Как смотрела на меня её глазами, говорила её голосом. Как пыталась спасти их. А я забрал её. Как всегда забираю то, что хочу.

Я встал. Подошёл к окну. Смотрел на сад, на деревья, на дорогу, которая вела к городу. Где-то там был Билл. Живой. Я знал. Я не убиваю людей, когда за рулём. Он жив. И ненавидит меня. Как она.

Я повернулся. Посмотрел на лестницу. Наверх. Где она ждала.

Я не пошёл.

Сел за стол. Смотрел на свои руки. На шрамы. На кровь, которая не смывается. На жизнь, которую я выбрал.

Я приготовил завтрак.

Яйца, тосты, кофе. Поднялся наверх. Дверь в спальню была приоткрыта. Я толкнул её плечом.

Она стояла у тумбочки.

Спиной ко мне. Не двигалась. Я видел, как напряжены её плечи, как замерли руки. Она смотрела на что-то. Я не видел, что. Только её спину, её дрожащие пальцы, её дыхание — частое, прерывистое.

Подошёл ближе.

Она смотрела на фотографии.

Те, что я сделал, когда следил за ней. Она на улице, идёт в кофейню. Она в парке, смеётся с Грейс. Она спит, свернувшись калачиком на диване. Она читает книгу, не замечая, что её снимают. Она на подпольных боях, смотрит на ринг. Она в клубе, танцует на столе. Она в машине, смотрит в окно.

Много. Сотни. Тысячи. Я не считал.

Она повернула голову. Посмотрела выше. Там, где нитка. Красная, тонкая, натянутая между фотографиями. Её лицо. Сидни. Рядом. Сравнение. Черты, совпадающие линии. Доказательство. Моё.

Она не дышала. Я видел, как побелели её пальцы, сжимающие край тумбочки. Как дрожат плечи. Как она пытается вдохнуть, но не может.

— Что это? — прошептала она.

Я не ответил.

Она повернулась ко мне. Её глаза были огромными, полными ужаса, неверия, боли. Она смотрела на меня, и я видел, как рушится что-то внутри неё. Как надежда, которую она ещё вчера прятала, умирает.

— Что это?! — закричала она.

Я молчал. Прислонился плечом к косяку, скрестил руки на груди. Смотрел на неё.

— Ты следил за мной, — сказала она. Голос дрожал. — Ты следил за мной всё это время? До того, как похитил меня? До того, как...

Она не договорила.

— Да, — сказал я.

Она закрыла лицо руками. Замерла. Потом опустила руки. Посмотрела на фотографии. На свою спящую. На себя, не знающую, что её снимают. На себя, счастливую, свободную, живую.

— Ты псих, — прошептала она.

Я не ответил.

— Ты псих! — закричала она. — Ты больной ублюдок!

Она сорвала фотографию со стены. Свою. Ту, где она спала. Скомкала, швырнула в меня. Я не уклонился. Бумага ударила в грудь, упала на пол.

— Ты следил за мной! — она рвала фотографии, швыряла их в меня. — Ты снимал меня, когда я не знала! Когда я жила своей жизнью! Когда я была счастлива!

Она подошла к стене, сорвала красную нитку. Фотографии посыпались вниз. Она схватила одну — Сидни. Посмотрела на неё. Потом на меня.

— Ты сравнивал нас? — она трясла фотографию перед моим лицом. — Ты искал в ней меня? Или во мне её?

— Я искал правду.

— Какую правду?! Что я её копия? Что я создана, чтобы заменить её? Что я — вещь, которую ты можешь взять, когда захочешь?

Она ударила меня. Кулаком в грудь. Я не шелохнулся.

Она ударила снова. В плечо. В лицо. Я стоял, смотрел на неё, позволял бить. Её руки дрожали, слёзы текли по щекам, но она не останавливалась.

— Ты разрушил мою жизнь! — кричала она. — Ты убил Тревора! Ты чуть не убил Билла! Ты...

Я схватил её за горло.

Резко, сильно. Прижал к стене. Её глаза расширились, руки вцепились в моё запястье, пытаясь ослабить хватку. Я не отпускал.

— Хватит, — сказал я.

— Отпусти меня!

— Хватит кричать. Хватит бить.

— Я ненавижу тебя!

— Заткнись.

— Отпусти! — она дёрнулась, пытаясь вырваться.

— Успокойся.

— Пошел ты! — она забилась, ударила меня коленом. Я перехватил её ногу, прижал обратно. — Отпусти!

— Селена.

— Отпусти меня, ублюдок!

Я сжал горло сильнее. Не сильно, но она замолчала. Смотрела на меня, тяжело дыша. Слёзы текли по её щекам, падали на мою руку.

— Успокоилась? — спросил я.

Она молчала.

— Я спросил: успокоилась?

Она кивнула.

Я отпустил её горло. Она вздохнула, жадно, со свистом. Прижалась затылком к стене, закрыла глаза.

— Ты сломаешь меня? — прошептала она.

— Уже сломал.

Она открыла глаза. Посмотрела на меня. В её глазах не было ненависти. Была пустота.

— Нет, — сказала она. — Не сломал. Не сломаешь.

Я усмехнулся.

— Спускайся, — сказал я. — Завтрак готов.

— Не хочу есть.

— Не важно.

Я развернулся и вышел. Слышал, как она стоит у стены. Как дышит. Как молчит.

Я спустился вниз. Сел за стол. Ждал.

Шаги на лестнице. Она вошла на кухню. Остановилась у порога, смотрела на меня. Глаза красные, опухшие. Волосы спутаны. В моей футболке, без штанов. Босая.

— Садись, — сказал я.

Она не двинулась.

— Я сказал, садись.

Она села. Напротив. Смотрела в стол, на свои руки, на пустую тарелку. Не поднимала глаз.

Я поставил перед ней тарелку. Яйца, тосты. Налил кофе.

— Ешь.

Она не тронула.

Я ждал. Минуту. Две. Пять.

— Ешь, Селена.

— Не хочу.

— Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Ешь.

Она подняла глаза. В них была ненависть. И пустота.

— Не буду.

Я смотрел на неё. Она смотрела на меня.

— Подойди ко мне, — сказал я.

Она не двинулась.

— Селена, подойди.

— Нет.

Я встал. Подошёл к ней. Взял её за плечо, поднял со стула. Поставил рядом. Она не сопротивлялась. Не смотрела на меня.

Я сел на её стул. Потянул её вниз, к себе на колени. Она замерла, напряглась. Я чувствовал, как её тело дрожит.

— Отпусти, — прошептала она.

— Нет.

Я взял ложку. Зачерпнул яйца. Поднёс к её губам.

— Открой рот.

Она сжала губы. Смотрела в стену.

— Открой рот, Селена.

— Не буду.

— Открой.

Она молчала.

Я взял её за подбородок. Сжал пальцами, заставляя открыть рот. Она дёрнулась, пытаясь вырваться. Я держал крепко.

— Не надо, — прошептала она.

Я положил еду себе в рот. Притянул её к себе. Впился в её губы.

Она замычала, ударила меня по груди, по плечам. Я не отпускал. Передавал еду, чувствовал, как она бьётся, как пытается выплюнуть. Я держал её челюсть, не давая вырваться.

— Глотай, — прошептал я ей в губы.

Она проглотила.

Я отстранился. Она дышала тяжело, смотрела на меня с ненавистью. Слёзы текли по её щекам.

— Ещё? — спросил я.

Она не ответила.

Я снова зачерпнул. Снова положил себе в рот. Снова притянул её.

Она ударила меня по лицу. Я не отпустил. Сжал её затылок, не давая отстраниться. Передавал еду. Чувствовал, как она пытается выплюнуть. Я держал крепко.

Она плюнула.

Горячая, пережёванная еда попала мне на лицо, на губы, на подбородок. Я замер. Она смотрела на меня. В её глазах был страх. И злость. И торжество.

Я не двигался. Чувствовал, как еда стекает по моему лицу, падает на рубашку, на пол. Смотрел на неё.

— Пошёл ты, — прошептала она.

Я вытер лицо рукой. Посмотрел на свою ладонь. Потом на неё.

— Зря, — сказал я.

Она дёрнулась, попыталась встать. Я схватил её за талию, прижал к себе. Она забилась, ударила меня по лицу снова. Я перехватил её руки, зажал за спиной.

— Отпусти! — закричала она.

— Не отпущу.

— Отпусти!

Я сжал её талию сильнее. Она зашипела от боли.

— Ты будешь есть, — сказал я. — Сама. Или я заставлю.

— Не буду.

Я взял её за волосы. Запрокинул голову. Она смотрела на меня. В её глазах был страх. И ненависть.

— Будешь, — сказал я.

Она молчала.

Я взял ложку. Зачерпнул. Поднёс к её губам.

— Открой рот.

Она сжала губы.

— Открой.

Она не двигалась.

Я сжал её челюсть пальцами. Она открыла рот. Я вложил ложку. Она не глотала. Смотрела на меня. Еда вытекала из уголка губ, падала на футболку.

— Глотай, — сказал я.

Она не глотала.

— Глотай, Селена.

Она проглотила.

Я убрал ложку. Посмотрел на неё. Она дышала тяжело, смотрела в сторону.

— Ещё? — спросил я.

— Не хочу.

— Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Ещё?

Она молчала.

Я снова зачерпнул. Поднёс к её губам.

— Открой.

Она открыла. Проглотила. Не глядя на меня.

Мы ели так долго. Ложка за ложкой. Она глотала, не сопротивляясь. Слёзы текли по её щекам, падали на мою руку.

Когда тарелка опустела, я поставил её на стол.

— Всё, — сказал я.

Она сидела на моих коленях, не двигалась. Смотрела в пол.

Я вытер её лицо салфеткой. Она не отстранилась.