Глава 7.Точка невозврата
📌Песня:
Dark Side - Neoni
Pov.Bill
Удар пришёл сбоку. Резко, неожиданно. Я услышал визг шин, скрежет металла, а потом мир перевернулся.
Я не был пристёгнут.
Меня бросило вперёд, и лобовое стекло встретило меня с холодной, безжалостной твёрдостью. Боль вспыхнула на правой брови — острая, режущая, будто кто-то провёл лезвием по коже. Я почувствовал, как кровь течёт вниз, заливает глаз, смешивается с потом.
Машина крутилась. Раз, второй, третий. Я не мог понять, где верх, где низ. Только чувствовал, как тело швыряет из стороны в сторону, как руки скользят по обивке, пытаясь за что-то ухватиться. Боковое стекло взорвалось осколками, и я увидел, как звёзды мелькнули за окном — или это искры из глаз?
Меня бросило в сторону. Второй удар. В плечо, в рёбра. Я услышал хруст — свой, чужой, не понял. Грудная клетка сжалась, будто кто-то поставил на неё ногу и нажал. Воздух вышел из лёгких со свистом. Я попытался вдохнуть — и не смог. Только боль. Острая, режущая, горячая.
Машина остановилась.
Тишина. Только звон в ушах и чей-то крик. Далёкий, чужой. Мой? Не мой.
Я висел вниз головой. Ремень безопасности? Нет. Я же не пристёгнут. Как я вишу? Мир качался, плыл, распадался на куски. Я закрыл глаза. Открыл. Кровь текла по лицу, капала на потолок. Или на пол. Я не знал.
— Билл! Билл!
Голос Георга. Где-то рядом. Или далеко. Я не мог понять.
— Билл, ты меня слышишь?!
Я хотел ответить, но вместо этого закашлялся. Кровь поднялась к горлу, и я выплюнул её на руку. Красное на белом. Красиво.
— Он жив! — это уже Густав. — Билл, не двигайся. Скорая едет.
Скорая. Хорошо. Я закрою глаза. Просто на секунду.
— Нет! Билл! Не смей закрывать глаза! — Грейс. Она плакала. Я слышал её голос сквозь вату, сквозь звон, сквозь боль. — Смотри на меня! Смотри!
Я открыл глаза. Увидел её лицо. Разбитое, мокрое от слёз. Она сидела на корточках рядом, вжималась в разбитое стекло, пыталась дотянуться до меня.
— Я... здесь, — прошептал я. Губы не слушались.
— Молчи! — закричала она. — Не говори ничего!
Я попытался вдохнуть. Грудная клетка взорвалась болью. Я зашипел, сжал зубы.
— Он дышит? — Георг был с другой стороны. Я не видел его, только слышал голос. — Густав, помоги мне!
— Не трогайте его! — Грейс. — Врачи сказали не двигать!
— Он висит! Если он упадёт...
— Не троньте!
Скорая приехала быстро. Я слышал сирену, потом голоса, потом чьи-то руки, которые перехватили меня, уложили на что-то твёрдое. Боль была нестерпимой. Я потерял сознание.
Очнулся в машине. Надо мной склонилась женщина в зелёном. Она что-то говорила, но я не понимал. Только чувствовал, как игла входит в вену. И боль. Всё та же боль, которая пульсировала в груди, в голове, в разбитой брови.
— Билл! — Грейс. Она была рядом, держала меня за руку. Её лицо было бледным, на щеке — ссадина. — Ты слышишь меня?
— Да, — прошептал я.
— Не смей умирать. Слышишь? Не смей!
Я хотел сказать, что не умру. Что я должен найти её. Должен вернуть. Должен.
Вместо этого я закрыл глаза.
---
В реанимации было светло. Слишком светло. Я лежал на койке, и каждый вдох отдавался болью в рёбрах. На лице — швы. На правой брови, там, где стекло разрезало кожу. Я чувствовал, как они стягивают, как кожа горит.
Рядом сидела Грейс. Её лицо было в синяках, на лбу — пластырь. Но она была жива. Она смотрела на меня, не отрываясь.
— Ты как? — спросил я. Голос был хриплым, чужим.
— Ты спрашиваешь? — она усмехнулась. — Ты в реанимации, а ты меня спрашиваешь?
— Живой, — ответил я.
— Живой, — повторила она. — Еле.
— Георг? Густав?
— Живы. Синяки, ушибы. Георг руку вывихнул. Густаву голову зашили. Но они живы.
Я закрыл глаза. Грейс сжала мою руку.
— Билл, — сказала она. — Её забрали. Том забрал её.
Я открыл глаза. Посмотрел на неё.
— Я знаю.
— Что мы будем делать?
Я смотрел на белый потолок, на лампы, на капельницу, которая капала в мою вену.
— Я найду её, — сказал я. — Встану и найду.
— Ты не можешь даже дышать нормально.
— Смогу.
— Билл...
— Я обещал ей, — сказал я. — Обещал, что не оставлю. И не оставлю.
Грейс смотрела на меня. В её глазах были слёзы.
— Мы найдём её, — сказала она. — Все вместе.
Я кивнул. Закрыл глаза.
В голове крутилось одно имя. Том. Брат. Монстр. Он забрал её. И я верну. Что бы ни стоило.
Я лежал, смотрел в потолок и считал капли.
Капельница капала медленно, размеренно. Раз-два-три. Раз-два-три. Я пытался не думать о ней. О том, как Том схватил её. О том, как увёз. О том, что она сейчас там, одна. С ним.
Грейс сидела в кресле рядом, поджав ноги. Её голова упала на плечо, дыхание стало ровным. Она уснула. Я смотрел на её лицо — бледное, с синяком на скуле, с пластырем на лбу. Она держала меня за руку, когда я был без сознания. Я помнил. Её голос, её слёзы, её пальцы, сжимающие мои.
Я закрыл глаза.
Шаги в коридоре. Приглушённые голоса. Дверь открылась.
Георг вошёл первым. Рука на перевязи, лицо в царапинах, под глазом — синяк. Он выглядел уставшим, но живым. За ним — Густав. На лбу повязка, на скуле — ссадина. Он двигался медленно, осторожно, будто каждое движение отдавалось болью.
— Живой, — сказал Георг, глядя на меня.
— Живой, — ответил я. — Ты?
— Рука болит. Но живой.
Густав подошёл к койке, посмотрел на мою грудь, на капельницу, на швы на лице.
— Ты как? — спросил он.
— Дышу.
— Уже хорошо.
Георг сел на стул у стены. Густав остался стоять, смотрел на спящую Грейс.
— Она всю ночь не спала, — сказал он. — Сидела здесь, ждала, пока ты очнёшься.
— Знаю, — ответил я.
— Она сильно ударилась, когда машина перевернулась, — добавил Георг. — Но держалась. Не плакала, пока ты был без сознания. Потом вышла в коридор, и я слышал, как она плакала там.
Я смотрел на Грейс. На её спокойное лицо, на руки, которые лежали на коленях. Она держалась. Ради меня. Ради всех.
— Мы нашли машину? — спросил я.
Георг и Густав переглянулись.
— Нет, — ответил Густав. — Том уехал. Мы не знаем, куда. Полиция ищет, но...
— Но они не найдут, — закончил Георг. — Он знает, как прятаться.
Я сжал кулак. Боль в рёбрах отозвалась острой вспышкой.
— Я найду, — сказал я.
— Билл, ты в реанимации, — Густав покачал головой. — Тебе нельзя даже вставать.
— Я встану.
— Врачи сказали, у тебя трещина в ребре, сотрясение, швы на лице. Ты не сможешь...
— Я встану, — повторил я. — Я обещал ей.
Георг смотрел на меня долго. Потом кивнул.
— Тогда мы поможем.
— Как?
— Мы уже кое-что нашли, — сказал Густав. — Пока ты был без сознания, мы с Георгом искали. Его дом. Старый, тот, где он жил раньше. Мы думаем, он мог увезти её туда.
— Адрес?
— Есть. Но мы не можем ехать сейчас. Нужно подготовиться.
— Я не могу ждать, — сказал я.
— Билл, — Георг подошёл ближе. — Если мы поедем сейчас, мы просто умрём. Он сильнее, быстрее. Нам нужен план.
— План? — я усмехнулся. — Какой план? Он всегда на шаг впереди.
— Тогда мы сделаем так, чтобы он оказался позади.
Я смотрел на Георга. На его разбитое лицо, на перевязанную руку, на глаза, в которых горела решимость.
— Что ты предлагаешь?
— Не сегодня, — сказал Густав. — Сначала ты должен встать. Мы должны быть готовы.
— А если он убьёт её, пока мы готовимся?
— Не убьёт, — ответил Георг. — Она нужна ему живой. Иначе зачем он её забрал?
Я закрыл глаза. В голове крутились слова Селены. «Он не отпустит меня. Никогда».
— Она говорила, что он не отпустит её, — сказал я. — Что он будет держать её вечно.
— Тогда у нас есть время, — сказал Густав. — Неделя. Две. Мы подготовимся, соберём информацию, найдём слабые места.
— У него нет слабых мест.
— Есть, — сказал Георг. — Она.
Я открыл глаза. Посмотрел на него.
— Что?
— Она — его слабое место, — повторил он. — Он одержим ею. Это делает его сильным, но и уязвимым. Мы используем это.
— Как?
— Пока не знаю. Но найдём.
Грейс пошевелилась в кресле, вздохнула, но не проснулась. Я смотрел на неё и думал о Селене. О том, как она смотрела на меня перед тем, как выйти из машины. Как сказала: «Я справлюсь». Как улыбнулась. Как пошла к фонтану.
— Я должен был остановить её, — сказал я.
— Ты не мог, — ответил Густав.
— Мог. Я знал, что она идёт к нему. Знал, что это опасно. Знал, что он может...
— Она сама выбрала, — перебил Георг. — Она хотела спасти семью. И она спасла. Тревор мёртв, но её семья жива. Альберт, Шарлотта, родители — они живы. Это её заслуга.
— А она? — я посмотрел на него. — Кто спасёт её?
— Мы, — сказал Густав. — Все вместе.
Мы сидели в палате, в тишине, и смотрели друг на друга. Трое, которых Том едва не убил. И одна, которая спала в кресле.
— Завтра, — сказал я. — Я встаю. И мы начинаем.
Георг кивнул. Густав кивнул.
Мы не спали. Ждали утра. Ждали, когда сможем начать искать.
Грейс поднялась с кресла, потянулась и посмотрела на часы.
— Я в магазин, — сказала она. — Вам же есть что-то надо, кроме больничной еды?
Георг оторвался от телефона.
— Я с тобой.
— Нет, — Грейс посмотрела на его перевязанную руку. — Ты с рукой даже дверь не откроешь.
— Открою. Я левой рукой всё могу.
— Можешь, но не пойдёшь, — она взяла сумку. — Сиди здесь. Я сама.
— Грейс...
— Георг, — она остановилась у двери. — Ты нужен здесь. Если что-то случится, если кто-то позвонит... я не хочу, чтобы Билл был один.
Георг посмотрел на меня, потом на неё. Вздохнул.
— Ладно. Купи пиццу.
— Какую?
— С чем угодно. Главное, чтобы было много.
— Толстый, — усмехнулся Густав.
— Сам толстый.
Грейс улыбнулась и вышла.
Дверь закрылась. Георг уселся обратно в кресло, Густав подошёл к окну, я лежал, смотрел в потолок и слушал капельницу. Тишина была тяжёлой, давящей. В голове крутились картины: Селена идёт к фонтану, Том выходит из темноты, его рука на её горле, машина, удар, свет фар, темнота.
Телефон завибрировал.
Я повернул голову. Экран горел, высвечивая незнакомый номер. Сердце пропустило удар. Том? Нет, номер был другим. Лос-Анджелес.
Я взял трубку.
— Алло?
— Билл Каулитц? — Голос молодой, взволнованный. Я узнал его не сразу, а когда узнал — замер.
— Альберт?
— Слава богу, — выдохнул он. — Я думал, не дозвонюсь. Грейс дала мне твой номер. Сказала, что вы с Селеной... что вы встречаетесь. Я звонил ей всю ночь, она не отвечает. Родители сказали, что она уехала к подруге, но я знаю — это не так.
Я молчал. Смотрел на Густава, который обернулся от окна. На Георга, который поднял голову.
— Она у тебя? — спросил Альберт. — Скажи, что она у тебя. Я просто хочу, чтобы она взяла трубку, написала мне. Чтобы я знал, что с ней всё в порядке.
Я закрыл глаза. Увидел Тревора. Его лицо, когда он сказал: «Я еду с тобой». Его тело, когда он умирал у меня на руках. Кровь. Много крови. Селена кричит. Я не могу.
— Да, — сказал я. — Она у меня. Просто телефон разрядился, она не успела зарядить. Я передам ей, чтобы написала.
Георг замер. Густав подошёл ближе. Я не смотрел на них. Смотрел в потолок.
— Точно? — голос Альберта дрогнул. — Ты не врёшь?
— Не вру. С ней всё хорошо. Она скоро свяжется.
— Когда? Я с ума схожу. Мама плачет. Папа молчит. Шарлотта не выходит из комнаты. Мы думали... после Тревора... мы думали, что она...
— Всё хорошо, Альберт. Правда.
— Пусть напишет. Пожалуйста. Хоть что-нибудь. Я не могу... я не хочу терять ещё кого-то.
Я сжал трубку.
— Напишет. Я передам. Отдыхай.
— Спасибо, — выдохнул Альберт. — Спасибо, Билл.
Он отключился.
Я положил телефон на тумбочку. Закрыл глаза.
— Билл, — Георг подошёл к койке. — Что ты делаешь?
— Защищаю его.
— От чего?
— От правды.
Густав подошёл ближе.
— Ты сказал, что Селена у тебя. Что она в порядке. Что она напишет.
— Да.
— А когда она не напишет?
— Я что-нибудь придумаю.
— Билл, — Георг сел на край кровати. — Ты не можешь вечно врать. Он узнает.
— Узнает. Но позже. Потом. Когда мы её найдём.
— А если не найдём?
Я открыл глаза. Посмотрел на Георга.
— Найдём.
— Билл...
— Я не хочу, чтобы он пострадал, — сказал я. — Как Тревор. Он молодой, он верит, он хочет защитить сестру. Если он узнает правду, он полезет в это сам. Найдёт Тома. И умрёт. Как Тревор.
Георг молчал.
— Я не хочу ещё одних похорон, — сказал я. — Не хочу объяснять его матери, почему её сын лежит в гробу. Не хочу видеть лицо Шарлотты, когда она узнает, что потеряла ещё одного брата.
— Ты не виноват в том, что случилось с Тревором.
— Виноват. Я должен был остановить его. Не пустить в машину. Сказать, что он не едет. Я не сказал.
— Он сам поехал.
— Я не остановил.
Густав положил руку мне на плечо.
— Ты не виноват, — сказал он. — И Тревор был не виноват. Виноват только один человек. И мы его найдём.
Я смотрел на него. На его разбитое лицо, на швы на лбу, на синяк под глазом.
— Найдём, — повторил я.
Георг кивнул. Густав кивнул.
Дверь открылась. Грейс вошла с двумя пакетами, которые, казалось, вот-вот разорвутся.
— Я купила пиццу, — сказала она, ставя пакеты на тумбочку. — И кофе. И ещё сок. И булочки. И...
Она замолчала, увидев наши лица.
— Что случилось?
— Ничего, — сказал Георг. — Всё хорошо.
— Выглядите вы не очень.
— Мы просто устали, — ответил Густав.
Грейс посмотрела на меня.
— Билл?
— Всё нормально, — сказал я. — Просто думаю.
Она хотела спросить ещё, но передумала. Достала пиццу, поставила на стол.
— Ешьте, — сказала она. — Всё остынет.
Мы ели молча. Пицца была горячей, сыр тянулся, пахло тестом и помидорами. Я не чувствовал вкуса. Только жевал, глотал, думал о том, что сказал Альберту. О том, что обещал.
Селена напишет. Скоро.
Я не знал, как выполню это обещание.
Pov.Tom
Она выпила воду.
Я смотрел, как её глаза становятся тяжёлыми, как тело обмякает, как голова падает на подушку. Она пыталась бороться, я видел это. Пальцы сжимали одеяло, губы шевелились, будто она хотела сказать что-то. Не сказала. Закрыла глаза и провалилась в темноту.
Я ждал. Слушал её дыхание — ровное, глубокое. Снотворное взяло своё. Она не проснётся до утра. Может, дольше. Не важно.
Я встал. Открыл шкаф. Достал рюкзак. Начал собирать вещи. Джинсы, футболки, куртка. Для неё — белую футболку, мягкую, хлопковую. Чёрные спортивные шорты, которые будут велики. Она худая, слишком худая. Лёгкую куртку на случай, если похолодает. Всё сложил аккуратно, положил в рюкзак.
Потом подошёл к кровати. Она спала на боку, поджав колени к груди. Я снял с неё свою футболку, ту, в которой она была. Надел белую. Шорты. Куртку. Она не проснулась. Только вздохнула, когда я поднимал её руки, чтобы просунуть в рукава. Тёплая. Живая.
Я взял её на руки. Она была лёгкой, почти невесомой. Голова упала на моё плечо, волосы рассыпались. Я чувствовал её дыхание на своей шее. Ровное. Спокойное.
Рюкзак повесил на плечо. Вышел из комнаты, спустился по лестнице. В доме было тихо. Только мои шаги и её дыхание.
Я открыл дверь. Ночной воздух ударил в лицо. Свежий, холодный. Я вышел на улицу, подошёл к машине. Открыл заднюю дверь, положил её на сиденье. Голова упала на подушку, которую я оставил там. Я поправил её волосы, укрыл курткой.
Закрыл дверь. Положил рюкзак в багажник. Сел за руль.
На часах был обед. Солнце стояло высоко, светило в лобовое стекло, слепило глаза. Я завёл мотор. Выехал с парковки. Посмотрел в зеркало заднего вида. Она спала, свернувшись калачиком на заднем сиденье. Маленькая. Беззащитная. Моя.
Я нажал на газ. Дом остался позади.
---
Дорога тянулась бесконечно. Сначала шоссе, потом трасса, потом снова шоссе. Я вёл машину, не останавливаясь. Смотрел на дорогу, на убегающие огни, на небо, которое темнело с каждым часом.
Она спала. Всё спала. Я смотрел на неё в зеркало. Её лицо было спокойным. Она не кричала. Не билась. Не плакала. Просто спала. Я знал, что, когда проснётся, всё начнётся сначала. Её страх. Её ненависть. Её попытки сбежать. Но сейчас она была тихой. Моей.
Ночь опустилась на трассу незаметно. Огни встречных машин выхватывали из темноты разметку, деревья, столбы. Я смотрел на часы. Три ночи. Она спала уже почти двенадцать часов.
Она зашевелилась.
Я видел в зеркале, как она повернула голову, как открыла глаза. Мутные, непонимающие. Она смотрела в потолок, на дверь, на окно. Не понимала, где она. Потом увидела меня. Её глаза расширились.
— Где мы? — голос хриплый, чужой.
— В машине.
— Куда мы едем?
— В Вашингтон.
Она села. Смотрела на меня в зеркало. В её глазах был страх. И злость.
— Ты не можешь... — начала она.
— Могу.
— Нет! — она дёрнула ручку двери. Заблокировано. Дёрнула снова. Ещё. — Открой!
— Не открою.
— Открой, ублюдок!
— Селена.
— Ты не можешь увезти меня! Там моя семья! Мои друзья! Билл! Я никуда не поеду!
Она колотила по стеклу, по дверце, по сиденью. Кричала, задыхаясь, срывая голос.
— Ты убил Тревора! Ты почти убил Билла! Ты забрал меня! А теперь увозишь невести куда?! Остановись!
Я молчал. Смотрел на дорогу.
— Ты слышишь меня?! Остановись! Верни меня обратно!
— Не верну.
— Я убью тебя!
— Попробуй.
Она замолчала. Тяжело дышала. Смотрела в окно, на убегающие огни.
— Голодна? — спросил я.
Она не ответила.
— Селена, ты голодна?
— Отстань.
Я посмотрел на дорогу. Впереди, у съезда, горела вывеска. Магазин. Заправка. Я свернул.
Она замерла. Смотрела, как мы съезжаем с трассы, как приближаемся к зданию. Я припарковался у входа. Вышел. Открыл заднюю дверь.
— Выходи.
Она не двигалась.
— Выходи, Селена.
Она вышла. Смотрела по сторонам. Пустая парковка, несколько машин, светящаяся вывеска. Я взял её за локоть. Она не сопротивлялась.
Мы зашли в магазин.
Внутри было светло. Ряды с едой, холодильники, касса. За кассой сидел мужчина, лет пятидесяти, с усталыми глазами. Он посмотрел на нас, кивнул.
Я взял корзину. Начал складывать еду. Воду, бутерброды, фрукты. Она стояла рядом, не двигалась.
— Поможешь? — спросил я.
Она не ответила.
Я взял ещё хлеб, сыр, сок. Повернулся к ней. Её не было.
Я обернулся.
Она стояла у кассы. Схватила мужчину за руку. Кричала.
— Помогите! Он похитил меня! Помогите пожалуйста!
Мужчина вырвал руку. Посмотрел на меня, на неё. Его глаза расширились.
— Вызывайте полицию! — кричала она. — Пожалуйста!
Мужчина потянулся к телефону.
Я выхватил пистолет.
Выстрел. Мужчина рухнул на пол, схватившись за грудь. Телефон упал, разбился. Она закричала. Люди за соседними стойками обернулись. Кто-то побежал к выходу, кто-то достал телефон.
Я выстрелил снова. В потолок. Люди закричали, бросились к дверям.
Бежали, толкались, падали. Я выстрелил ещё раз. В пол. В стену. Не целился. Не нужно было.
Она выбежала.
Я видел, как её фигура мелькнула у двери, как она рванула к дороге, как побежала.
Я бросил корзину. Выбежал следом.
Она бежала быстро, но я быстрее. Я догнал её через минуту. Схватил за локоть, развернул к себе. Она закричала, ударила меня по лицу, по груди, попыталась вырваться.
— Пусти! Пусти меня!
Я не отпускал. Тащил её назад, к магазину. Она упиралась, падала, вставала, снова била. Я открыл дверь, зашёл внутрь. Схватил пакет с едой, который успел собрать. Вышел.
— Помогите! — кричала она. — Кто-нибудь!
Никто не выходил. Люди разбежались. Только труп кассира на полу и разбитый телефон.
Я открыл заднюю дверь. Затолкал её внутрь. Она упала на сиденье, попыталась вылезти с другой стороны. Я захлопнул дверь. Заблокировал.
Она колотила по стеклу, кричала, билась. Я сел за руль. Завёл мотор.
Мы выехали на трассу. Она всё кричала. Потом замолчала. Только смотрела в окно. Слёзы текли по её щекам.
Я вёл машину. Смотрел на дорогу. В зеркале видел её лицо. Пустое, мокрое, с красными пятнами на щеках.
— Почему ты не сбежала? — спросил я.
Она не ответила.
— Ты могла сбежать. Пока я стрелял. Пока люди бежали. Ты могла скрыться в темноте. Убежать далеко. Найти дорогу. Вернуться.
Она молчала.
— Почему ты не сбежала?
— Ты бы поймал меня, — прошептала она.
— Да. Поймал бы. Но ты могла попытаться.
Она смотрела в окно. Молчала.
— Ты не пыталась, — сказал я. — Почему?
— Не знаю.
— Знаешь.
Она повернулась ко мне. В её глазах была ненависть. И что-то ещё. Что-то, что она пыталась скрыть.
— Потому что там были люди, — сказала она. — Если бы я сбежала, ты бы их убил. Всех.
— Ты боялась за них?
— Я не хотела, чтобы они умирали из-за меня.
— Они уже умирают из-за тебя.
Она отвернулась. Смотрела в окно.
Я нажал на газ. Машина рванула вперёд.
— Ты не сбежишь, — сказал я. — Никогда. Ты моя.
Она не ответила.
Я вёл машину в темноту, а она сидела сзади, сжавшись в комок, и смотрела на убегающие огни. Я знал, что она ненавидит меня. Знал, что будет ненавидеть всегда. Но это всё, что у меня есть.
Она рядом. Она живая. Она моя.
И никуда не денется.
Фары в зеркале заднего вида появились через час после магазина.
Я увидел их первым. Две точки белого света, быстро приближающиеся по пустой трассе. Я прибавил скорость. Точки не отставали. Я смотрел в зеркало, на радар, на дорогу. Они шли за мной.
— Полиция? — голос Селены сзади был тихим, хриплым.
Я не ответил.
— Том, это полиция?
— Да.
Она замолчала. Я видел её в зеркале — она смотрела назад, на приближающиеся огни. Я ждал, что она начнёт кричать, звать на помощь, биться в окно. Она не кричала. Только смотрела.
— Они тебя поймают, — сказала она.
— Не поймают.
Я нажал на газ. Машина рванула вперёд. Мотор взревел, стрелка спидометра поползла вверх. В зеркале огни стали меньше, но ненадолго. Они тоже прибавили скорость.
— Остановись, — сказала она.
— Заткнись.
— Если они поймают тебя, я скажу, что ты похитил меня. Что ты убивал людей. Тебя посадят. Надолго.
— Я сказал, заткнись.
Я выжал педаль до упора. Машина летела по трассе, обгоняя редкие фуры, влетая в повороты, выходя из них на пределе. В зеркале огни не отставали. Сирена выла где-то близко, совсем близко.
— Они вызовут подкрепление, — сказала она. — Перекроют трассу. Ты никуда не уедешь.
Я крутанул руль. Машина съехала на просёлочную дорогу, гравий застучал по днищу, меня бросило в сторону. Я выровнял руль, вдавил газ. Сзади взметнулось облако пыли. Фары исчезли.
Тишина. Только гравий под колёсами и её дыхание.
— Сбились с пути, — сказала она.
Я ударил по тормозам. Машина заскрипела, остановилась. Я развернулся к ней. Она смотрела на меня. В её глазах был страх. И вызов.
— Ещё одно слово, — сказал я. — И я вышвырну тебя из машины. Прямо здесь. Посреди леса. И ты будешь ползти до города на четвереньках. Поняла?
Она молчала.
— Я спросил: поняла?
— Да, — ответила она.
Я развернулся. Нажал на газ. Машина рванула вперёд.
Мы ехали долго. Час. Два. Она молчала. Я смотрел в зеркало. Её лицо было бледным, губы посинели. Она дрожала, сжимала плечи руками, но не просила остановиться. Не просила тепла. Только молчала и смотрела в окно.
— Холодно? — спросил я.
Она не ответила.
— Я спросил: холодно?
— Нет.
— Врёшь.
Я выключил отопление. Она не сказала ни слова. Только сжалась сильнее.
Через час она почти не двигалась. Сидела, прижавшись к двери, с закрытыми глазами. Лицо белое, губы синие.
— Селена.
Она не ответила.
— Селена!
Она открыла глаза. Мутные, тяжёлые.
— Что?
— Ты больна.
— Нет.
— Врёшь.
— Какая разница?
Она кашлянула. Глухо, сухо. Я выругался. Свернул на заправку, остановился. Вышел. Открыл её дверь.
— Выходи.
Она не двигалась.
— Выходи, я сказал.
Она вышла. Пошатнулась. Я схватил её за локоть, удержал.
— Не трогай меня, — сказала она.
— Заткнись.
Я затащил её в магазин. Посадил на стул. Купил воды, таблетки. Вернулся. Протянул.
— Пей.
Она не взяла.
— Я сказал, пей.
— Не буду.
Я схватил её за подбородок. Сжал пальцы, заставляя открыть рот. Она дёрнулась, попыталась вырваться. Я сунул таблетки ей в рот, поднёс воду.
— Глотай.
Она плюнула. Таблетки упали на пол.
Я схватил её за волосы. Резко, сильно, запрокидывая голову. Она зашипела, вцепилась в моё запястье, пытаясь ослабить хватку.
— Ещё раз плюнешь, — сказал я. — Я выбью тебе зубы. Поняла?
Она смотрела на меня. В её глазах была ненависть. И страх. И что-то ещё, что она пыталась скрыть.
— Поняла?
— Да, — прошептала она.
Я взял новые таблетки. Сунул ей в рот. Поднёс воду.
— Глотай.
Она проглотила. Я отпустил её волосы. Она откинулась на спинку стула, закрыла глаза.
— Ты слабая, — сказал я. — Слабая и глупая. Если ты сдохнешь, я просто найду другую.
Она не ответила.
Я купил воды, еду, одеяло. Закинул в машину. Вернулся за ней.
— Вставай.
Она встала. Пошатнулась. Я схватил её за руку, потащил к машине.
— Не трогай меня, — прошептала она.
— Заткнись.
Я открыл дверь, толкнул её внутрь. Она упала на сиденье, ударилась плечом, зашипела. Я захлопнул дверь.
Сел за руль. Завёл мотор.
— Ты специально хочешь заболеть? — спросил я, глядя в зеркало.
Она сидела, прижавшись к окну, куталась в куртку. Не отвечала.
— Думаешь, если свалишься, я отвезу тебя в больницу? И ты сбежишь?
— Я просто не хочу от тебя ничего, — сказала она. — Ни еды, ни воды, ни тепла. Ничего.
— Хочешь сдохнуть?
— Хочу, чтобы ты сдох.
Я усмехнулся. Включил отопление. Не для неё. Для себя.
Мы поехали дальше.
Через час она уснула. Я смотрел на неё в зеркало. Бледная, больная, с синяками на запястьях. Моими. Она ненавидела меня. Я знал. Она хотела сбежать. Я знал. Она хотела, чтобы я умер. Я знал.
Я смотрел на неё и чувствовал только холод. Она была слабой. Слабее меня. И всегда будет слабее.
Я нажал на газ. Дорога убегала в темноту. Вашингтон ждал.
Мы ехали три дня.
Три дня. Она молчала. Смотрела в окно на убегающие огни, на поля, на леса, на города, которые сменяли друг друга. Я смотрел на неё в зеркало. Она была бледной, худой, с тёмными кругами под глазами. Она не ела. Не пила. Только спала и смотрела в окно.
Я заставлял её есть. Она не сопротивлялась. Брала еду, жевала, глотала. Не смотрела на меня. Я заставлял её пить. Она пила. Молча. Не смотрела.
На второй день у неё поднялась температура. Она дрожала, куталась в куртку, сжималась в комок. Я дал ей лекарство. Она не спросила, что это. Выпила. Легла. Спала. Я вёл машину, смотрел на неё в зеркало. Она не звала маму, не звала Билла. Молчала. Только спала.
На третий день температура спала. Она открыла глаза, посмотрела на меня. В её взгляде была пустота.
— Жива, — сказал я.
Она не ответила.
Мы въехали в Вашингтон вечером. Огни, дома, люди. Она смотрела на всё это, не узнавая. Я свернул на тихую улицу, остановился у старого дома.
— Мы на месте.
Она не двинулась.
Я вышел. Открыл её дверь.
— Выходи.
Она вышла. Пошатнулась, опёрлась о дверь. Смотрела на дом. Старый, кирпичный, с высокими окнами и кованой решёткой на двери.
— Здесь мы будем жить, — сказал я.
Она не ответила.
Я взял её за локоть. Она не сопротивлялась. Пошла за мной.
Внутри было холодно и пусто. Большая гостиная, лестница наверх, запах пыли и старого дерева. Я включил свет. Она стояла в прихожей, смотрела по сторонам.
— Твоя комната наверху, — сказал я.
Она не двинулась.
— Селена.
— Зачем ты привёз меня сюда?
— Чтобы жить.
— Я не буду здесь жить.
— Будешь.
— Я не хочу здесь быть.
— Я не спрашиваю, хочешь ты или нет.
Я поднялся наверх. Она осталась внизу. Я слышал, как она стоит в прихожей, не двигается.
— Поднимайся, — крикнул я.
Она не поднялась.
Я спустился. Она стояла у двери, смотрела на улицу.
— Я сказал, поднимайся.
— Отпусти меня, — сказала она. — Пожалуйста.
— Нет.
— Том...
— Поднимайся, или я подниму тебя сам.
Она смотрела на меня. В её глазах была ненависть. И усталость. Она поднялась.
Я провёл её в комнату. Большая, с высоким потолком, с окном, выходящим в сад. Кровать, стол, шкаф. Пусто. Холодно.
— Здесь ты будешь жить.
Она села на кровать. Смотрела в пол.
Я вышел. Закрыл дверь. Не запер. Ей некуда бежать.
---
Я принёс ей еду через час. Суп, хлеб, чай.
— Ешь, — сказал я, ставя поднос на стол.
Она не двигалась. Сидела на кровати, обхватив колени, смотрела в окно.
— Селена.
— Не хочу.
— Ешь.
— Не буду.
Я подошёл. Взял её за подбородок, повернул к себе.
— Будешь есть, или я заставлю.
Она смотрела на меня. В её глазах была ненависть. И пустота.
— Заставь, — сказала она.
Я усмехнулся. Отпустил.
— Как хочешь.
Я вышел. Оставил еду.
Через час я вернулся. Она не ела. Сидела в той же позе, смотрела в окно.
— Не ела, — сказал я.
— Не хочу.
— Ты заболела.
— Мне всё равно.
— А мне нет.
Я взял тарелку, подошёл к ней. Села напротив.
— Открой рот.
Она сжала губы.
— Открой рот, Селена.
— Нет.
— Открой.
Она не двигалась.
Я схватил её за челюсть, сжал пальцы, заставляя открыть рот. Она дёрнулась, ударила меня по руке. Я не отпустил. Сунул ложку ей в рот.
— Глотай.
Она не глотала. Смотрела на меня. Я держал ложку, ждал. Она проглотила. Я налил суп снова. Она ела. Молча. Не смотрела на меня.
Когда тарелка опустела, я поставил её на стол.
— Ты будешь есть, — сказал я. — Сама. Или я заставлю. Выбирай.
Она не ответила.
Я вышел.
Ночью я услышал, как она кашляет. Пришёл. Она лежала на кровати, дрожала, лицо горело. Я потрогал лоб. Горячий.
— Температура, — сказал я.
Она не ответила.
Я принёс лекарства. Заставил выпить. Она не сопротивлялась. Выпила. Легла. Я накрыл её одеялом.
— Не трогай меня, — прошептала она.
— Не трону.
Я сел на стул у двери. Смотрел, как она спит.
Я сидел, смотрел на неё. Она была слабой, больной, беззащитной. Она ненавидела меня. Она хотела сбежать. Она хотела, чтобы я умер.
Я встал. Вышел. Закрыл дверь.
Внизу было темно. Я сел в кресло. Смотрел в потолок. Она была здесь. В моём доме. Моя. Я получил то, что хотел.
Я закрыл глаза.
Я не знал, почему не чувствую радости.
Pov.Bill
Грейс пришла с пакетами час назад. Мы ели пиццу, строили планы, которые знали — не сработают. Георг предлагал ехать к старому дому Тома. Густав говорил, что нужно больше информации. Я сидел, смотрел в стену и думал о том, что соврал Альберту.
Селена напишет. Я обещал. Она не написала.
Прошёл день. Я лежал в палате, слушал капельницу, считал капли. Грейс ушла в магазин за новыми бинтами. Георг и Густав остались. Георг листал телефон, Густав смотрел в окно. Я смотрел в потолок.
— Билл, — Георг поднял голову. — Смотри.
Он протянул телефон. На экране были новости. Заголовок: «Стрельба в придорожном магазине. Есть погибшие». Я взял телефон. Листал. Текст, фотографии, видео с камер наблюдения. Размытый силуэт мужчины. Пистолет. Люди бегут. И девушка. В белой футболке, в чёрных шортах. Она стояла у кассы, кричала. Я узнал её.
— Это она, — сказал я.
— Да, — ответил Густав.
— Он забрал её. Увёз.
— В другую сторону, — Георг подошёл ближе. — Трасса на восток.
Я смотрел на фото. На её лицо, размытое, испуганное. На его фигуру, чёрную, чужую.
— Она пыталась сбежать, — сказал я. — Он стрелял в людей, чтобы поймать её.
— Мы найдём её, — сказал Густав.
— Как? Он уехал. Мы не знаем, куда.
— Найдём, — повторил Георг. — Будем искать.
Телефон зазвонил.
Я посмотрел на экран. Альберт.
Я взял трубку.
— Алло.
— Она не написала, — голос Альберта был напряжённым. — Ты сказал, что она напишет. Прошёл день. Она не написала.
— Альберт...
— Я звонил ей. Телефон недоступен. Выключен. Или нет сети. Или его нет.
— Альберт, послушай...
— Ты сказал, что она у тебя. Ты сказал, что она в порядке. Ты сказал, что она напишет.
— Я знаю.
— Где она, Билл? — голос Альберта стал тише, но в нём появилась сталь, которой я не слышал раньше. — Где моя сестра?
— Альберт, приезжай в больницу.
— Зачем? Чтобы ты снова соврал мне?
— Я не вру.
— Ты уже соврал. Ты сказал, что она у тебя. Ты сказал, что она напишет. Ты сказал, что с ней всё хорошо. А она там. С ним. С твоим братом-психопатом. Ты знал это. Знал и врал.
— Я не хотел, чтобы ты лез в это.
— Не хотел? — голос Альберта сорвался. — Ты не хотел, чтобы я лез в это? Это моя сестра, Билл! Моя сестра! А ты — брат того, кто её похитил. Ты — брат убийцы. Ты — брат человека, который убил Тревора!
— Альберт...
— Молчи! — закричал он. — Ты молчи! Ты врал мне! Ты смотрел мне в глаза и врал! А она там, одна, с ним! И ты знал это!
Я сжал телефон.
— Альберт, приезжай.
— Зачем? Чтобы ты снова сказал мне, что всё хорошо? Чтобы ты сказал, что мы что-то сделаем? Чтобы ты сказал, что она вернётся?
— Чтобы ты знал правду.
— Правду? — он почти смеялся, но в смехе была боль. — Ты не знаешь правды. Ты ничего не знаешь. Ты даже не знаешь, где он. Ты даже не знаешь, жива ли она.
— Она жива.
— Откуда ты знаешь?!
— Мы видели новости. Стрельба в магазине. Он был там. Она была там. Она жива.
Альберт замолчал. Я слышал его дыхание. Тяжёлое, сбивчивое.
— Она пыталась сбежать, — сказал я. — Она кричала. Звала на помощь. Он стрелял в людей.
— И вы не поехали? — голос Альберта стал тихим, страшным. — Вы знали, где он. Вы видели новости. И не поехали?
— Мы не знаем, куда он поехал. Мы ищем. Но мы не знаем.
— Не знаете? — он сорвался на крик. — Что вы делали? Что вы делали всё это время?! Сидели, строили планы? А она там! С ним! Одна!
— Альберт!
— Не зови меня! — заорал он. — Ты не имеешь права!
— Слушай меня! — я сел на кровати, рёбра взорвались болью, но я не обращал внимания. — Ты слышишь меня?!
— Что ты мне скажешь?! Что ты можешь мне сказать?!
— Что мы едем за ней! — закричал я. — Что мы не остановимся, пока не найдем! Что я отдам жизнь, но я верну ее!
Альберт замолчал. Только дыхание. Тяжёлое, рваное.
— Ты слышишь меня? — спросил я.
— Слышу.
— Тогда приезжай. Узнай правду. И поехали вместе.
Тишина.
— Я еду, — сказал он.
— Ждём.
Он бросил трубку.
Я откинулся на подушку. Рёбра болели, голова кружилась. Георг и Густав смотрели на меня.
— Альберт? — спросил Георг.
— Да.
— Едет?
— Да.
— Он будет кричать.
— Пусть.
— Ты готов?
— Нет. Но он должен знать правду.
Густав подошёл к окну.
— Он молодой, — сказал он. — Он не готов к этому.
— Я не готов, — ответил я. — Ты не готов. Мы никто не готовы. Но она там. Одна. И мы должны её вернуть.
Густав кивнул.
Мы ждали. Я смотрел на дверь, на часы, на капельницу. Считал минуты.
Альберт приехал через полчаса.
Он влетел в палату, запыхавшийся, с красными глазами. Волосы растрёпаны, футболка с разными рисунками которую он носил, когда был счастлив. Сейчас она казалась чужой, неправильной. Он остановился у порога, смотрел на меня. На бинты, на швы, на капельницу. На руки, которые сжимали одеяло.
— Где она? — спросил он.
— Садись.
— Я не сяду. Где она?
— Альберт, сядь.
— Не говори мне, что делать! — закричал он. — Ты врал мне! Ты смотрел мне в глаза и врал! А она там! С ним! Одна!
Я встал. Рёбра взорвались болью, но я не обращал внимания. Подошёл к нему. Встал напротив.
— Да, — сказал я. — Я врал. Я не хотел, чтобы ты лез в это. Я не хотел, чтобы ты пострадал. Как Тревор.
— Не смей говорит о Треворе!
— Он погиб, потому что поехал с нами. Он погиб, потому что хотел помочь. Я не хочу, чтобы ты погиб.
— А если она погибнет?! — закричал Альберт. — Если он убьет ее?! Что тогда?!
— Не убьет!
— Откуда ты знаешь?!
— Потому что она нужна ему живая! — заорал я. — Потому что он не остановится! Потому что он будет держать ее, пока не умрет! Или пока не убью его! А мы убьем!
Альберт смотрел на меня. Глаза красные, кулаки сжаты. Он дрожал.
— Ты обещал, что она напишет, — сказал он. Голос сорвался. — Ты обещал.
— Я знаю.
— Я поверил тебе. Я ждал. Думал, что она жива, что она в безопасности, что она скоро вернётся. А она там. Одна. С ним.
— Мы найдём её.
— Когда?
— Через два дня. Меня выписывают. Едем сразу.
— Два дня, — повторил Альберт. — Она будет с ним два дня.
— Она сильная. Она выдержит.
— Откуда ты знаешь? — он шагнул ко мне. — Откуда ты знаешь, что она выдержит? Ты не знаешь, что он с ней делает. Ты не знаешь, живёт ли она. Ты не знаешь ничего!
— Я знаю, что она не сдаётся, — сказал я. — Я знаю, что она борется. Я знаю, что она ждёт нас. И мы придём.
Альберт смотрел на меня. Долго. Потом сел на стул. Уронил голову на руки.
— Я боюсь, — сказал он. Голос тихий, чужой. — Я боюсь, что мы не успеем.
Я сел рядом.
— Успеем.
— А если нет?
— Успеем.
— Ты не знаешь.
— Знаю.
Он поднял голову. В его глазах была боль.
— Ты такой же, как она, — сказал он. — Упрямый. Думаешь, что всё знаешь.
— Не всё. Но знаю, что мы найдём её.
Альберт кивнул.
— Два дня, — сказал он. — Я жду. Потом мы едем.
— Мы едем, — повторил я.
Он посмотрел на мои бинты, на капельницу.
— Ты выдержишь?
— Выдержу.
— Если не выдержишь, я поеду один.
— Не поедешь.
— Поеду. Она моя сестра.
— И моя.
Альберт смотрел на меня. В его глазах было что-то новое. Не ненависть. Не злость. Понимание.
— Хорошо, — сказал он. — Вместе.
Мы сидели в палате. Ждали. Я смотрел на дверь, на часы, на капельницу. Альберт сидел рядом, сжав кулаки. Георг листал телефон, искал новости. Густав стоял у окна, смотрел на улицу.
Мы сидели в палате уже час. Альберт успокоился, но напряжение не ушло. Он сидел на стуле у стены, сжав кулаки, смотрел в пол. Георг листал телефон, искал новости, но ничего нового не было. Густав стоял у окна, смотрел на улицу. Грейс вернулась из магазина, села на край кровати, молчала. Я лежал, смотрел в потолок и слушал капельницу.
— Нужно больше информации, — сказал Густав.
— Откуда? — спросил Георг. — Полиция не ищет его. Новости молчат.
— Кто-то должен знать, где он.
— Кто? У него нет друзей. Нет знакомых. Никого.
— Был, — сказал я. — Раньше.
Все посмотрели на меня.
— До того, как она умерла. До того, как он сошёл с ума. У него были друзья. Люди, с которыми он работал. Которые знали его.
— И где они сейчас? — спросил Георг.
— Не знаю. Но они были.
Альберт поднял голову.
— Как их найти?
— Не знаю, — ответил я. — Он отгородился ото всех. Перестал общаться. Никого не впускал.
— Значит, никто не поможет, — сказал Альберт.
— Не значит, — ответил Густав. — Если он был, мог остаться кто-то, кто знает его старые места.
— Где мы будем их искать? — Георг отложил телефон. — Это всё было много лет назад.
— Может, в интернете? — предложила Грейс. — Старые интервью, фотографии, упоминания. Может, кто-то всплывёт.
— Это займёт дни, — сказал Альберт. — У нас нет дней.
— У нас есть только они, — ответил я.
Грейс взяла телефон, начала листать. Георг смотрел в свой. Густав вернулся к окну. Альберт сжал кулаки. Я закрыл глаза. Капельница капала. Раз-два-три. Раз-два-три.
Через полчаса в дверь постучали.
Все замерли. Я открыл глаза. Грейс посмотрела на меня, на дверь.
— Войдите, — сказал я.
Дверь открылась. На пороге стоял мужчина. Лет пятидесяти, седые волосы, усталое лицо. Обычная куртка, джинсы, в руках — старый портфель. Он смотрел на нас, на койки, на капельницу, на бинты. Остановился взглядом на мне.
— Билл Каулитц? — спросил он.
— Да, — ответил я. — А вы?
— Меня зовут Чарли. Я... я знал вашего брата. Раньше.
Я сел на кровати. Рёбра отозвались болью, но я не обратил внимания. Альберт встал. Георг отложил телефон. Густав повернулся от окна. Грейс сжала мою руку.
— Что вы здесь делаете? — спросил я.
Чарли помолчал. Вошёл в палату, закрыл дверь. Остановился у стены, положил портфель на пол.
— Я видел новости, — сказал он. — Стрельба в магазине. Камеры засняли его. Я узнал его сразу. И девушку.
— Откуда вы знаете, что это она? — спросил Альберт.
— Я следил за ним. Много лет. С тех пор, как...
Он замолчал. Провёл рукой по лицу.
— С тех пор, как Сидни наняла меня.
Тишина.
— Что? — я подался вперёд. — Что вы сказали?
— Сидни, — повторил Чарли. — Она наняла меня. За год до того, как исчезла. Сказала, что хочет знать, где он, что делает, куда ездит. Хотела быть готовой. На случай, если придётся бежать.
— Она знала, — прошептал Альберт.
— Знала. Она знала, что он не отпустит её. Что будет держать, пока не сломает. Она хотела жить.
— И вы помогли ей? — спросил я.
— Да. Я следил за ним. Собирал информацию. Адреса, маршруты, привычки. Всё, что мог.
— И где она сейчас? — спросил Альберт.
— Не знаю, — ответил Чарли. — Когда она исчезла, я думал, что он нашёл её. Потом узнал, что она погибла. Но я не верил. Я знал, что она готовилась. Знал, что она не даст себя поймать.
— Она жива, — сказал я. — Мы нашли её дядю в Орегоне. Она писала ему. Сказала, что счастлива.
Чарли кивнул.
— Я рад. Она заслужила.
— Почему вы пришли сейчас? — спросил Густав.
— Потому что он нашёл другую, — Чарли посмотрел на меня. — Девушку. Ту, что похожа на Сидни. И он не отпустит её. Как не отпустил бы Сидни.
— Вы знаете, где он? — спросил Альберт.
Чарли молчал. Потом наклонился, открыл портфель. Достал папку, толстую, потрёпанную. Положил на тумбочку.
— Здесь всё, — сказал он. — Адреса, фотографии, маршруты. Всё, что я собрал за годы.
Я взял папку. Открыл. Фотографии домов, схемы, записи. Даты, время, имена. Старые, пожелтевшие листы.
— Это его дом в Лос-Анджелесе, — Чарли показал на одну фотографию. — Здесь он живёт сейчас. Но там вы уже были.
— Да, — ответил я.
— Он уехал, — сказал Георг. — Мы знаем.
— Знаю, — кивнул Чарли. — Я следил за ним. Он уехал три дня назад. Взял девушку. Поехал на восток.
— Вы знаете, куда? — спросил Альберт.
Чарли перевернул несколько страниц. Нашёл одну, показал.
— Здесь. Вашингтон. Старый дом, который он купил много лет назад. Думал, что будет жить там с Сидни. Когда она уйдёт от него.
— Вы уверены? — спросил я.
— Уверен. Он не меняет привычек. Всегда возвращается в одно место. Когда ему нужно спрятаться. Когда ему нужно, чтобы никто не нашёл.
Я смотрел на фотографию. Старый дом, кирпичный, с высокими окнами. Кованая решётка на двери. Сад. Забор.
— Вы поедете? — спросил Чарли.
— Да, — ответил я.
— Он опасен, — сказал Чарли. — Вы знаете.
— Знаю.
— Он убьёт вас, если вы встанете между ним и ней.
— Знаю, — повторил я.
Чарли смотрел на меня. Долго. Потом кивнул.
— Тогда удачи.
Он взял портфель. Направился к двери.
— Чарли, — окликнул я.
Он остановился. Обернулся.
— Почему вы помогаете нам?
Он помолчал.
— Потому что я не помог ей, — сказал он. — Когда она просила. Сказал, что это не моё дело. Что она сама разберётся. А она не разобралась. Ей пришлось бежать одной. — Он посмотрел на папку. — Это всё, что я могу сделать теперь.
Он вышел. Дверь закрылась.
Мы сидели в тишине. Я смотрел на папку, на фотографию старого дома.
— Вашингтон, — сказал Альберт.
— Да, — ответил я.
— Это два дня езды.
— Знаю.
— Мы поедем?
— Завтра, — сказал я. — Как только меня выпишут.
— Я готов сейчас, — сказал Альберт.
— Я нет.
Он смотрел на меня. Я смотрел на него.
— Завтра, — повторил я.
Он кивнул.
Я закрыл папку. Положил на тумбочку. Смотрел в потолок, слушал капельницу. Альберт сидел рядом, сжимал кулаки. Георг листал папку, рассматривал фотографии. Густав стоял у окна. Грейс держала меня за руку.
Все разошлись после одиннадцати.
Грейс ушла первой — сказала, что нужно поспать перед завтрашней дорогой. Георг и Густав ушли следом, молчаливые, сосредоточенные. Альберт остался. Сидел на стуле у стены, сжимал в руках папку, которую оставил Чарли. Листал фотографии, схемы, записи. Смотрел на дом в Вашингтоне. На старый кирпичный фасад, на кованую решётку, на высокие окна.
— Ты должен спать, — сказал я.
— Не могу, — ответил он, не поднимая головы.
— Завтра тяжелый день.
— Я знаю.
Он перевернул страницу. На ней был план дома. Комнаты, коридоры, лестницы. Он водил пальцем по линиям, запоминал.
— Альберт.
— Я должен знать, где она, — сказал он. — Когда мы приедем. Я должен знать, где её искать.
Я не стал спорить.
Он сидел, листал папку. Я лежал, смотрел в потолок. Слушал капельницу. Считал капли. Раз-два-три. Раз-два-три.
Телефон зазвонил.
Я взял его. Посмотрел на экран. Номер был скрыт.
— Алло.
— Билл, — голос Тома. Спокойный, насмешливый. — Не спишь?
Я сел. Рёбра взорвались болью, но я не обратил внимания. Альберт поднял голову, смотрел на меня.
— Где она? — спросил я.
— Спит, — ответил Том. — Ей снится, как ты умрёшь. Красиво, правда?
— Если ты тронешь её...
— Не трону. Пока. Но вы, кажется, собрались в путешествие.
Я сжал телефон.
— Откуда ты...
— Чарли, — перебил Том. — Милый старый Чарли. Думал, я не знаю, что он следит за мной? Думал, я не заметил его машину, его камеры, его дурацкие записи?
— Том...
— Он приходил к вам. Рассказал про дом в Вашингтоне. Дал папку. Адреса, фотографии, планы. — Том усмехнулся. — Мило. Прямо как в кино.
— Мы всё равно поедем.
— Знаю. Поэтому я и звоню.
— Что ты хочешь?
— Предупредить, — голос Тома стал тише. — Если вы поедете, вы умрёте. Все. Ты, Альберт, Грейс, Георг, Густав. Все, кто сядет в эту машину.
— Не умрём.
— Умрёте. Я убью вас. Не сразу. Сначала одного. Потом другого. Пока вы не поймёте, что лучше оставить меня в покое.
— Мы не оставим её.
— Она моя, Билл. Моя. С того момента, как появилась. И вы ничего не можете с этим сделать.
— Она не твоя.
— Моя, — повторил Том. — И ты это знаешь. Ты знаешь, что она никогда не вернётся. Что я не отпущу её. Что вы все умрёте, если будете искать.
— Мы найдём её.
— Не найдёте.
— Найдём.
— Билл, — голос Тома стал мягким, почти ласковым. — Ты всегда был упрямым. Даже когда были детьми. Я помню, как ты лез в драку, хотя был слабее. Как ты не сдавался, даже когда тебя били.
— Я не сдамся.
— Знаю. Поэтому ты умрёшь. Первым.
Альберт вскочил. Схватил телефон, поднёс к уху.
— Где она?! — закричал он. — Где моя сестра?!
— Альберт, — голос Тома был спокойным. — Милый Альберт. В футболке с динозавром. Ты даже не знаешь, во что ввязался.
— Я убью тебя! — закричал Альберт. — Я убью тебя, тварь!
— Попробуй. — Том усмехнулся. — Только сначала найди меня. А потом попробуй.
— Альберт! — я потянулся к телефону.
— Она плакала, когда ты родился, — сказал Том. — Рассказывала мне. Как она ждала тебя. Как радовалась. Как говорила, что будет защищать тебя. А теперь она там, в моём доме. Одна. И никто не защищает её.
— Отдай её! — заорал Альберт.
— Нет. — Том говорил тихо, почти шёпотом. — Она моя. И вы никогда её не вернёте.
Альберт швырнул телефон на пол. Тот ударился о плитку, разлетелся на куски.
— Альберт! — я схватил его за плечо.
Он стоял, тяжело дыша. Кулаки сжаты, лицо белое, глаза горят.
— Я убью его, — сказал он. — Клянусь, я убью его.
— Альберт...
— Не говори мне, что я не смогу, — перебил он. — Не говори, что я молодой. Не говори, что он сильнее. Я убью его. Я убью его за Тревора. За Селену. За всё.
Я смотрел на него. На его дрожащие руки, на его сжатые челюсти, на его глаза, в которых горела такая ярость, что мне стало страшно.
— Мы убьём его, — сказал я. — Вместе.
Он смотрел на меня. Долго. Потом кивнул.
Он сел на стул, сжал папку. Смотрел на фотографию дома в Вашингтоне. Я лёг, смотрел в потолок.
Телефон был разбит. Я не мог позвонить. Не мог предупредить Грейс. Не мог сказать Георгу, что Том знает.
Я смотрел в потолок и слушал, как капает капельница. Как дышит Альберт. Как тикают часы.
Завтра мы едем.
И никто не знает, что нас ждёт.
Pov.Selena
Я лежала на кровати, свернувшись калачиком, и смотрела в стену. Футболка, которую он надел на меня, была велика, сползала с плеча. Я чувствовала его запах на своей коже. Чужой. Тяжёлый. Я ненавидела этот запах. Ненавидела его. Ненавидела себя.
Дверь открылась.
Я не повернула голову. Слышала, как он вошёл, как остановился у кровати. Его дыхание было глубже, чем обычно. Тяжелее. Я чувствовала его взгляд на своей спине, на голом плече, на волосах, рассыпанных по подушке.
— Селена.
Я молчала.
Он сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом. Я чувствовала его близость, его тепло, его возбуждение. Меня тошнило от этого. Он потянулся к моему плечу, провёл пальцами по коже, оставляя за собой дорожку мурашек.
— Не трогай меня, — сказала я.
— Я не спрашиваю разрешения.
Он схватил меня за плечо, развернул к себе. Я ударила его по руке, но он не отпустил. Навалился сверху, тяжёлый, горячий, чужой. Его колено раздвинуло мои ноги, тело прижало к матрасу. Я забилась, ударила коленом, локтем, куда попало.
— Пусти!
Он не ответил. Схватил меня за подбородок, сжал пальцами челюсть, заставляя смотреть на себя.
— Смотри на меня, — сказал он.
— Пошёл ты.
Он впился в мои губы. Грубо, жадно, не спрашивая. Я замычала, ударила его по лицу, по плечам, пытаясь оттолкнуть. Он не реагировал. Только сильнее прижимал меня к кровати, сильнее вдавливал в матрас. Я чувствовала его язык у себя во рту, его дыхание, его пальцы, которые впивались в мои плечи.
Он оторвался от моих губ. Я вдохнула, жадно, со свистом. Он наклонился к моей шее. Его губы коснулись кожи, и я замерла.
— не надо, — прошептала я. — пожалуйста.
Он не слушал. Он целовал мою шею — медленно, тяжело, оставляя влажные следы, которые потом превратятся в синяки. Я чувствовала, как его губы всасывают кожу, как боль пульсирует под ними. Я била его по спине, по плечам, по голове.
— отпусти меня! — кричала я. — отпусти, ублюдок!
Он не отпускал. Только сильнее прижимал меня к кровати, сильнее вдавливал в матрас. Его рука скользнула под футболку, пальцы впились в талию. Я дёрнулась, забилась.
— не трогай меня! не смей!
Он рванул футболку. Ткань треснула, разорвалась от горла до пояса. Я закричала, попыталась прикрыться, но он перехватил мои руки, зажал над головой.
— ненавижу тебя! — кричала я. — ненавижу!
Он не ответил. Приподнял меня за спину. Моя кожа была горячей, липкой от пота. Я чувствовала, как его пальцы скользят по лопаткам, нащупывают застёжку лифчика. Щёлк. Ткань ослабла, сползла по груди. Я осталась обнажённой.
Я закричала. В голос, в потолок, в его лицо. Он отбросил лифчик в сторону, прижал меня обратно к кровати. Я билась, царапала его лицо, оставляя длинные красные полосы на коже. Кровь выступила на его щеке, на шее, на губах. Он не моргнул.
— не надо, — просила я. — пожалуйста, не надо...
Он наклонился. Поцеловал мою грудь. Медленно, тяжело, оставляя влажные следы. Я замерла. Не могла дышать. Не могла думать. Только чувствовала его губы на своей коже, его язык, его дыхание. Слёзы текли по щекам, падали на подушку.
— пожалуйста, — шептала я. — пожалуйста, остановись...
Он не останавливался. Его губы скользили по груди, оставляя красные следы. Я чувствовала, как его дыхание становится тяжелее, как его пальцы впиваются в мою талию. Я закрыла глаза. Не могла смотреть. Не могла думать. Только чувствовать.
Телефон зазвонил.
Резко, громко, неожиданно. Том замер. Его пальцы сжались на моей талии сильнее, потом ослабли. Он смотрел на меня. Я смотрела на него.
Он выругался. Оттолкнулся от кровати, встал. Я лежала, не двигаясь, смотрела в потолок, чувствовала, как воздух холодит обнажённую кожу. Он взял телефон с тумбочки, посмотрел на экран. Его лицо стало жёстче.
— Винсент, — сказал он в трубку.
Я замерла. Винсент. Тот самый. Из ресторана.
— Я в Вашингтоне, — сказал Том. — Приехал вчера.
Он слушал. Молчал. Я видела, как напряглись его плечи, как сжалась челюсть.
— Нет, — сказал он. — Не раньше завтрашнего вечера.
Пауза.
— Я сказал — завтра. У меня дела.
Он слушал снова. Я смотрела в потолок. Не на него. Не хотела смотреть.
— Хорошо, — сказал он. — Я приеду. Но девушка будет со мной.
Я сжала одеяло.
— Она моя, — сказал Том. — Я никуда не поеду без неё.
Пауза.
— Я понял. Завтра.
Он сбросил звонок. Положил телефон на тумбочку.
Я смотрела в потолок. Не на него. Слышала, как он стоит у кровати. Как дышит. Ждал, когда я заговорю. Я молчала.
Он наклонился, взял одеяло, накрыл меня. Я дёрнулась, но он уже выпрямился.
— Завтра мы едем, — сказал он. — В ресторан. Ты будешь сидеть рядом. Молчать. Смотреть. Если скажешь хоть слово — убью всех, кто там будет.
Я не ответила.
Он взял с тумбочки новую футболку, бросил на кровать. Я не пошевелилась.
— Одевайся, — сказал он.
Я не ответила.
Он смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд, но не поворачивалась.
— Селена.
— Что? — голос был чужим, безразличным.
— Одевайся.
Я не ответила.
Он постоял ещё минуту. Потом вышел.
Дверь закрылась. Тишина.
Я лежала, смотрела в потолок. Чувствовала его следы на коже. Его запах на одежде. Его руки, которые сжимали мою талию. Я не двигалась. Не могла.
Завтра я поеду с ним. В ресторан. К Винсенту. Буду сидеть рядом. Молчать. Смотреть.
Я закрыла глаза.
Я не знала, что сделаю.