31.
Тренировка идёт своим чередом.
Разминка, кардио, спарринги — всё знакомое, отработанное до автоматизма.
Но я двигаюсь как будто отдельно от всего этого.
Схематично.
Без включённости.
Просто выполняю.
Ложу соперников на лопатки быстро, почти без эмоций, как будто тело работает само по себе, а голова где-то в другом месте.
В какой-то момент я сажусь у края мата и просто наблюдаю за спаррингом других.
Шум зала становится фоном.
Удары.
Команды.
Дыхание.
И где-то между этим всем — ощущение пустоты, которое не уходит с самого утра.
— Что с тобой? — голос тренера вырывает меня из этого состояния.
Я моргаю и чуть выпрямляюсь.
— Да всё в порядке, — отвечаю я автоматически.
Он не уходит сразу.
Остаётся рядом, скрещивает руки.
— Да ну, — говорит он спокойно. — я, может, и знаю тебя неделю, но ты не такая, как обычно. Тихая. Даже ни разу меня не подколола — не то что других.
Я выдыхаю через нос.
Коротко.
Без улыбки.
Потому что сил на неё нет.
— Просто устала, — говорю я.
И сама понимаю, что это звучит слишком просто.
Слишком удобно.
Тренер прищуривается, будто не верит, но и не давит.
— Устала — это когда замедляешься, — отвечает он. — а ты сейчас как будто... не здесь.
Я опускаю взгляд на руки.
Сжимаю пальцы.
Я резко выдыхаю.
— Всё нормально, — повторяю уже чуть твёрже.
Тренер смотрит ещё пару секунд, потом медленно кивает.
— Ладно.
И уходит обратно к залу.
Я остаюсь сидеть.
Но теперь уже понимаю одну вещь очень ясно:
я вообще не здесь.
...
Я паркую машину возле гаража и глушу двигатель.
Секунда тишины.
И сразу — движение.
Кристал и Кристиан уже выскакивают из дома, будто их кто-то подбросил.
— Кай! — кричат они почти одновременно.
Не успеваю выйти, как они хватают меня за руку с двух сторон и тянут вперёд.
— Эй, эй, спокойно, — говорю я, но они уже тащат меня по дорожке.
И тут я замечаю фургончик.
Он стоит между нашей территорией и домом О'Коннелл.
Слишком близко.
Слишком явно.
Я чуть замедляюсь, взгляд сам цепляется за него.
И почти сразу — ребята.
Они там.
Стоят, разговаривают, кто-то машет.
Я вижу их.
Но не останавливаюсь.
Не машу в ответ.
Не улыбаюсь.
Просто прохожу мимо, как будто их здесь нет.
Голоса долетают до меня обрывками — приветствия, что-то радостное, обычное.
Я не отвечаю.
Кристал что-то говорит рядом, Кристиан смеётся, но я уже почти не слушаю.
Только на автомате достаю деньги, отдаю им мороженое, которое они тут же перехватывают с восторгом.
— Спасибо! — кричат они, убегая обратно.
Я киваю.
И иду дальше.
В дом.
Дверь закрывается за мной с тихим щелчком.
И только тогда я понимаю, насколько мне всё равно на весь шум снаружи.
Поздний обед или ранний ужин — я даже не пытаюсь это как-то назвать.
Сижу за столом, будто тело здесь, а всё остальное где-то отдельно.
Ложка двигается автоматически.
Вкус еды есть, но он как фон — не за что зацепиться.
Глория что-то говорит рядом.
Я слышу слова, но они не складываются в смысл.
Иногда она повторяет вопрос.
Я киваю.
Или просто смотрю.
Но ответа не даю.
Потому что внутри всё ещё шумно, хотя снаружи тишина.
Я встаю из-за стола резко, не доев.
Стул тихо скрипит.
Иду наверх.
Не быстро.
Не медленно.
Просто иду.
Где-то на кухне остаётся голос мамы.
— Что с ней?
Пауза.
— Не знаю, — отвечает Глория. — ни слова не сказала.
Я не останавливаюсь, но слышу их разговор отчётливо, будто он идёт прямо рядом.
Поднимаюсь по лестнице.
Каждая ступень — как отдельная мысль, которую я не хочу додумывать.
Комната.
Закрытая дверь.
Тишина внутри.
Я захожу.
И только тогда позволяю себе выдохнуть чуть глубже.
Дверь открывается снова.
Мама.
Я не сразу реагирую.
Она заходит тихо, без резких движений, как будто чувствует, что любое лишнее слово сейчас будет слишком громким.
— Ты же знаешь, что можешь мне рассказать? — говорит она спокойно.
Я не отвечаю.
Только коротко хмыкаю и падаю на кровать лицом вверх.
Потолок кажется слишком ровным.
Слишком спокойным.
Она ещё некоторое время стоит рядом.
Я чувствую это — не вижу, но чувствую.
Она спрашивает что-то ещё.
Говорит мягко.
Что-то про «не держать в себе», про «я рядом».
Но слова проходят мимо.
Не цепляются.
Как будто я под водой, а она — на поверхности.
Я думаю.
Слишком много думаю.
Кто же мог подумать, что отказ может так меня выбить.
С бывшей такого не было.
Тогда всё было иначе.
Просто разошлись.
Без резких краёв.
Без ощущения, что что-то внутри треснуло.
Наверное, потому что тогда не было этого чувства.
Или оно было, но слабее.
Мы просто выросли в разные стороны.
И отпустили спокойно.
А сейчас...
С Билли всё ощущается иначе.
Как будто не просто разговор.
Как будто не просто «нет».
Как будто меня ударили в то место, которое я даже не знала, что уязвимо.
И оно теперь болит не как мысль.
А как состояние.
Функционирующее.
Но больное.
Как орган, который работает, но уже не так, как должен.
Я закрываю глаза.
И в этот момент звук двери меняется.
Щелчок.
Тишина.
Мама уходит.
Я не сразу понимаю это.
Только через несколько секунд осознаю — в комнате стало тише.
И вот снова утро.
Как будто день просто нажал «повтор».
Душ, завтрак, форма для тренировки — всё на автомате, без участия головы.
Тело делает своё, а мысли всё ещё где-то между вчера и тем, что я не хочу вспоминать.
Я стою у выхода и понимаю простую вещь — за руль сегодня нельзя.
Не потому что не умею.
А потому что сейчас я не здесь достаточно, чтобы это было безопасно.
— Мам, ты можешь меня отвезти на тренировку? — спрашиваю я.
— Конечно. Минуту, можешь идти в машину, — отвечает она сразу.
Я киваю и выхожу.
Машина уже ждёт.
Открываю дверь, сажусь внутрь.
Салон светлый, молочный.
Сумку кидаю назад, пристёгиваюсь автоматически.
Тело делает всё правильно, но без ощущения присутствия.
Через минуту мама садится рядом.
Заводит двигатель.
Плавное движение.
Машина трогается с места.
Я смотрю вперёд, но не фокусируюсь ни на чём конкретном.
Дорога просто есть.
— Не хочешь поговорить? — спрашивает мама спокойно.
Я не сразу отвечаю.
Потом медленно качаю головой.
Нет.
Не сейчас.
Не потому что не хочу её слышать.
А потому что внутри всё ещё слишком шумно, чтобы это можно было разложить в слова.
Тренировка проходит так же, как и вчера — тело делает работу, голова просто существует отдельно.
Без включённости.
Без лишних эмоций.
Я выхожу из зала и сразу вижу машину папы у входа.
Ну конечно.
Мама уже всё успела организовать.
Я открываю дверь.
— Привет, милая, — говорит папа сразу, как я сажусь внутрь.
Я бросаю сумку на заднее сиденье и коротко киваю.
— Привет.
Он заводит машину, но не сразу трогается.
Я чувствую его взгляд сбоку.
— Мама позвонила... сказала, что ты... — он замолкает, будто ищет слово аккуратнее.
Я сама заканчиваю за него, спокойно:
— Странная.
— Нет, что ты, — сразу отвечает он, чуть качая головой.
Я усмехаюсь без радости.
— Давай не будем. Поехали.
Пауза.
Он кивает.
— Ладно... я подумал, может ты хочешь остаться у меня?
Я смотрю вперёд, не поворачиваясь.
Потом просто киваю.
— Да.
И снова отворачиваюсь к окну.
Дальше дорога проходит почти без слов.
Только шум города и редкие повороты.
У него дома всё знакомое.
Слишком спокойное.
Я поднимаюсь наверх, иду в душ — как будто пытаюсь смыть с себя весь день.
Тёплая вода немного возвращает ощущение тела.
Но мысли остаются.
Когда выхожу, папа уже на кухне.
Он действительно приготовил ужин.
Без лишних вопросов.
Без давления.
Просто сделал.
Я нахожу в комнате у него свою старую одежду — ту, что оставляла здесь раньше.
Переодеваюсь.
Ужин действительно вкусный. Очень.
Я это понимаю где-то на уровне факта — потому что ощущаю вкус, текстуру, тепло еды.
Но молчу.
Не потому что нечего сказать.
А потому что любые слова сейчас кажутся лишними.
Фильм идёт фоном.
Папа сидит рядом, а я лежу, устроившись головой у него на ноге.
Он спокойно, почти автоматически, проводит рукой по моим волосам.
Медленно.
Ровно.
Как будто это всегда было нормой.
И, наверное, так и есть.
И именно в этот момент что-то внутри меня перестаёт держаться.
Не резко.
А как будто все внутренние клеммы, которые я всё это время сжимала, просто отпускают.
Сначала я даже не понимаю, что происходит.
Потом чувствую, как слёзы начинают идти сами.
Тихо.
Но неудержимо.
Руки дрожат.
Я пытаюсь вдохнуть ровно, но получается рвано.
Папа сразу меняет положение.
Аккуратно садит меня ближе к себе и обнимает.
Без лишних вопросов.
Просто держит.
И я сворачиваюсь в клубок у него в руках, как будто тело наконец решило, что больше не обязано быть собранным.
Тишина становится плотной, но не тяжёлой.
Она поддерживает.
И папа, спустя паузу, спрашивает тихо:
— Что она сказала?
Я молчу.
Секунды тянутся.
Я не сразу могу выговорить это.
Голос выходит глухо, почти ломаясь:
— Отвергла меня.
Папа замирает на мгновение.
Потом ещё крепче обнимает.
И тихо, очень спокойно, почти шёпотом:
— Милая...
И в этом одном слове нет ни оценки, ни спешки.
Только то, что я сейчас, кажется, больше всего могу выдержать — просто быть не одной в этом.