32.
Утро тяжёлое.
Голова будто отказывается работать нормально, тело ощущается как после долгого перегруза.
Но внутри — чуть тише.
Не идеально.
Но уже не так, как вчера.
Я умываюсь холодной водой, и она помогает вернуть лицо в более-менее нормальное состояние.
Отёк есть, следы вчерашнего тоже, но становится легче дышать.
Когда спускаюсь вниз, сразу чувствую запах еды.
Панкейки.
И какао.
Папа стоит у кухни, уже всё приготовил.
Я на секунду задерживаюсь в дверях.
— Доброе утро. Как ты? — спрашивает он, поворачиваясь ко мне.
Я выдыхаю.
— Доброе... лучше, спасибо.
И это правда.
Я сажусь за стол.
Папа ставит джем рядом, будто делает это автоматически, как привычный ритуал.
Потом чуть наклоняется и целует меня в макушку.
Лёгкое, простое движение.
Без лишних слов.
И в этом жесте что-то очень спокойное, почти детское по ощущению — как напоминание, что сколько бы лет ни было, ты всё равно остаёшься чьим-то ребёнком.
Я чуть опускаю взгляд на тарелку и впервые за долгое время позволяю себе просто есть, не разбирая каждую мысль внутри.
И на секунду становится чуть легче не только телу, но и тому, что внутри него живёт.
Я всё ещё жую панкейки, когда мысль вылетает почти сама собой.
— Может, сходим куда-то вечером?
Папа сразу поднимает взгляд.
— Конечно. Куда?
Я на секунду думаю, лениво прокручивая варианты, и пожимаю плечами.
— Не знаю... может в парк аттракционов? Как в детстве?
Папа сразу улыбается, без раздумий.
— О, я только за. Прокатимся на американских горках.
Я чуть хмыкаю, наконец ловя в этом разговоре что-то лёгкое.
— Тогда лучше ничего не есть перед этим.
Папа смеётся.
— Ты мне сейчас прямо инструкцию выдала.
Тренировка проходит неожиданно ровно.
Тело работает привычно, как будто само вспоминает, что делать.
И, что странно, я даже не чувствую привычного выгорания после.
Будто внутри стало чуть больше пространства.
После спарринга я выхожу с мата и ловлю взгляд тренера.
— Как ты? — спрашивает он.
Я выдыхаю, вытирая руки полотенцем.
— В порядке.
Он чуть прищуривается, как всегда, когда не до конца верит словам.
— Я не переживаю за соревнования. Ты умница. Мастер спорта как-никак. Но... голова твоя сейчас не здесь. Сегодня ты была более вовлечена, но всё равно не до конца.
Я киваю.
Не спорю.
Потому что он прав.
— Да, знаю. Всё будет в порядке, — отвечаю я спокойно.
Он не давит.
Только кивает.
— Хорошо. Если что — говори.
— Хорошо, — повторяю я.
И на этом разговор заканчивается.
Я выхожу на улицу.
Машина папы уже подъезжает.
Сажусь, кидаю сумку назад и пристёгиваюсь.
Папа смотрит на меня, но ничего не спрашивает сразу.
Я откидываюсь на сиденье и, закрывая глаза на секунду, выдыхаю:
— Я голодная как волк.
Папа усмехается, заводя машину.
— Это после тренировки или вообще по жизни?
Я открываю один глаз, чуть поворачиваюсь к нему.
— Сегодня — после тренировки.
Он кивает, включая поворотник.
— Тогда исправим это быстро.
И машина мягко трогается с места.
Машина мягко паркуется у знакомого места.
Ресторан грузинской кухни — тот самый, куда мы с папой ходим каждый раз, когда я переезжаю к нему. Уже почти традиция.
Тёплый свет внутри, запах специй и теста встречает ещё у входа.
Мы заходим и, не открывая меню, сразу делаем заказ — как всегда.
Это тоже часть ритуала.
Первые минуты проходят спокойно.
Мы с папой разговариваем о каком-то мелком, привычном — без давления, без тяжести.
И это странно хорошо.
Пока я не слышу рядом:
— Простите...
Я поворачиваю голову.
Девочка. Лет семи-восьми.
Рядом её отец — и я сразу его узнаю.
Джордан.
Тоже боец ММА.
Мы пересекались на соревнованиях.
Я автоматически встаю.
Короткое рукопожатие — уважительное, спокойное.
— Можно ваш автограф? — спрашивает девочка.
Я чуть улыбаюсь.
Редко.
Очень редко сейчас ко мне подходят так.
Последний раз — на соревнованиях три месяца назад.
Я присаживаюсь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.
— Конечно. Как тебя зовут?
— Мия, — говорит она быстро, будто боится, что передумаю. — я тоже занимаюсь ММА. Я буду как вы.
Я чуть наклоняю голову.
И отвечаю честно.
— Ты будешь даже круче.
Она улыбается так, будто ей только что дали разрешение на будущее.
— Она твоя фанатка, Ноа, — говорит Джордан спокойно. — очень ждёт соревнований на следующей неделе.
Я киваю.
И перевожу взгляд на него.
— Джордан, ты ведь тоже участвуешь?
Он усмехается.
— Конечно.
Пауза.
Я чуть выпрямляюсь.
— Тогда увидимся там.
Мы возвращаемся за стол, и официант почти сразу ставит на стол еду — хинкали, хачапури, что-то горячее, пахнущее так, что голова на секунду забывает обо всём остальном.
Я делаю первый укус и наконец чувствую, как тело расслабляется.
Папа смотрит на меня поверх бокала воды.
— Это был хороший знак, — говорит он спокойно.
Я поднимаю взгляд.
— Мия?
Он кивает.
Я пожимаю плечами.
— Она просто ребёнок.
— Не только, — отвечает он. — она смотрит на тебя так, как ты когда-то смотрела на других.
Я на секунду замираю.
Не спорю.
Потому что помню.
И в этом есть что-то странно тёплое и тяжёлое одновременно.
Я перевожу взгляд в окно.
Снаружи обычный вечер.
Люди идут по улице, кто-то смеётся, кто-то спешит.
Жизнь идёт дальше.
Как будто ничего не было.
Я делаю глоток воды.
И вдруг ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время я не прокручиваю в голове вчерашние разговоры.
Не возвращаюсь туда.
Не разбираю по кускам.
Они всё ещё есть.
Но уже не давят так сильно.
Папа замечает, что я просто сижу и смотрю в одну точку.
— О чём думаешь? — спрашивает он мягко.
Я моргаю, возвращаясь.
И чуть улыбаюсь краем губ.
— О том, что жизнь странная, — отвечаю я.
Он усмехается.
— Это ты только сейчас поняла?
Я качаю головой.
— Нет.
Пауза.
И уже тише:
— Просто иногда она слишком громкая.