3 глава
Утро в пентхаусе Сонхуна началось не с мягкого солнечного света, а со строгого расписания. Херин проснулась рано, привычка быть безупречной с самого рассвета въелась в неё годами воспитания. Она надела элегантный домашний костюм из кремового кашемира и спустилась на кухню, надеясь на чашку крепкого кофе.
На кухне уже хозяйничала Сохён. Маленькая наследница империи Пак сидела на высоком барном стуле, болтая ногами, и с серьезным видом наблюдала за тем, как автоматическая кофемашина выдает порцию эспрессо.
— Доброе утро, «жена» брата, — хитро прищурилась Сохён.
— Доброе утро, Сохён. Можно просто Херин, — улыбнулась она, подходя к стойке.
— Ты знаешь, что ты попала в ловушку? — заговорщицки прошептала девочка, подвигаясь ближе. — Сонхун — это не человек, это робот последней модели. У него даже странности программные.
Херин приподняла бровь, поднося чашку к губам.
— И какие же у нашего «робота» системные ошибки?
Сохён оглянулась на дверь, проверяя, не идет ли брат, и начала загибать пальцы:
— Во-первых, он никогда не ест еду, если она лежит на тарелке несимметрично. Если горошек покатится в сторону мяса — всё, у него начинается нервный тик. Однажды повар положил ему три дольки лимона вместо четырех, так Сонхун читал ему лекцию о геометрии в кулинарии полчаса!
Херин не выдержала и прыснула в чашку. Представить холодного и властного Пака Сонхуна, сражающегося с лимонами, было слишком смешно.
— Это еще что! — Сохён вошла во вкус, её глаза блестели. — Он спит строго на левом боку, вытянув руку под углом 45 градусов. Я один раз подложила ему туда плюшевого медведя, так он утром вызвал службу безопасности, потому что решил, что это «несанкционированное вторжение в личное пространство мягкого объекта».
Херин уже открыто смеялась, прикрывая рот ладонью. Образ сурового магната в её глазах стремительно рушился, сменяясь образом капризного перфекциониста.
— А самое смешное, — Сохён спрыгнула со стула и начала комично пародировать походку брата, выпрямив спину и надув щеки, — он каждое утро, ровно в семь-ноль-ноль, подходит к зеркалу и ровно три минуты поправляет галстук. Даже если он идеально прямой. Он с ним разговаривает! Говорит: «Сегодня ты должен быть безупречен, иначе мы не закроем сделку». Галстуку, Херин!
Херин согнулась пополам от смеха. Её элегантная сдержанность испарилась. Она представляла, как Сонхун с серьезным лицом ведет переговоры с куском шелка, и эта картина была просто абсурдной.
— И что, галстук ему отвечает? — сквозь смех выдавила она.
— Сохён, я, кажется, просил тебя не болтать лишнего, — раздался ледяной голос из дверного проема.
Сонхун стоял там, застегивая запонки на манжетах. Его лицо было непроницаемым, но по тому, как дернулась жилка на его шее, было понятно — он слышал всё. Или почти всё.
Херин попыталась выпрямиться и вернуть себе серьезный вид, но, взглянув на его идеально завязанный галстук, снова не выдержала и тихо хмыкнула.
— Ты закончил совещание с аксессуарами? — спросила она, в её глазах плясали озорные искорки. — Надеюсь, галстук сегодня в хорошем настроении и одобрил твой выбор?
Сонхун замер. Он перевел взгляд с хохочущей сестры на Херин. Он впервые видел её такой — с раскрасневшимися щеками, растрепанной челкой и живым, насмешливым блеском в глазах. Она больше не была фарфоровой куклой. Она была чертовски привлекательной женщиной, которая только что посмеялась над его святая святых — дисциплиной.
— Очень остроумно, — сухо бросил он, проходя к столу. — Сохён, иди завтракать в столовую. Херин, нам нужно обсудить график выходов на эту неделю. И... — он запнулся, бросив быстрый взгляд в зеркальную поверхность холодильника, — мой галстук всегда безупречен. Это вопрос дисциплины, а не психиатрии.
— Конечно-конечно, — Херин вытерла выступившую слезинку, проходя мимо него к плите. — Главное, чтобы он не начал требовать долю в компании.
Когда она проходила мимо, Сонхун почувствовал легкий ветерок и тот самый аромат лаванды. Он поймал себя на мысли, что его рука сама тянется поправить галстук, но вовремя остановился.
«Она издевается над тобой», — подумал он, провожая её взглядом. Но почему-то это раздражение было странно приятным. Его мир, выверенный до миллиметра, начал давать трещины, и виной тому была эта смеющаяся девушка в кремовом кашемире.