Глава 30
Даша
В зале было слишком много света. Хрустальные люстры особняка Савойских сияли так ярко, что резали глаза, превращая всё вокруг в размытый калейдоскоп из фальшивого золота и чужих лиц. Я стояла рядом с Егором, чувствуя, как его ладонь на моей талии прожигает ткань платья, словно клеймо. Каждый раз, когда он притягивал меня к себе, внутри всё сжималось от тошноты, но я продолжала стоять ровно. Плечи расправлены, подбородок поднят. Моя маска была безупречной.
А потом в зале появился Тимур.
Мир вокруг мгновенно затих. Я не смотрела на вход, но почувствовала его кожей. Воздух в помещении наэлектризовался, стал густым и тяжелым. Я видела его периферийным зрением — темная, мощная фигура, высеченная из камня и ярости. Тимур шел через толпу, и люди невольно расступались, чувствуя исходящую от него первобытную угрозу.
Когда он подошел, моё сердце сделало болезненный кувырок и, кажется, просто перестало биться. Я смотрела на него через пелену собственного отчаяния, стараясь не выдать ни единого мускула на лице. Господи, как же мне хотелось сорвать эти чертовы бриллианты, бросить всё и просто уткнуться лбом в его плечо. Почувствовать запах его парфюма — лед и табак — и знать, что я в безопасности.
Но вместо этого я встретила его взгляд холодным, безжизненным оловом.
А потом Егор открыл рот.
— Как жаль, Тимур, что ты так бездарно проебал свой шанс... — его голос, сочащийся ядовитым торжеством, ударил меня по ушам.
В этот момент я поняла, что такое истинная ненависть. Она не была горячей, нет. Она была ледяной, как скальпель, оставленный на морозе. Егор не просто оскорблял человека, которого я любила больше жизни. Он топтал то единственное чистое, что у меня осталось. Он смеялся над болью Тимура, наслаждаясь своей мнимой победой, и в этот момент он перешел черту.
Я чувствовала, как внутри меня что-то окончательно превращается в камень. Мои ногти так сильно впились в ладони, что я почти ощущала вкус крови во рту, но на лице не дрогнул ни один нерв. Я смотрела на Егора и видела перед собой не мужчину, а опухоль. Смертоносную, злокачественную ткань, которую я обязана вырезать. Без анестезии.
«Смейся, Егор», — думала я, чувствуя, как в глубине зрачков разгорается холодное пламя. — «Наслаждайся своей властью, пока она у тебя есть. Ты думаешь, что купил меня этим шантажом? Ты думаешь, что заставил меня подчиниться? Ты даже не представляешь, что я сделаю с тобой, как только получу доступ к архивам».
Тимур ушел. Его спина была прямой, как натянутая струна, и я чувствовала, какую нечеловеческую боль я ему причиняю своим молчанием. Каждое слово Егора было пощечиной Тимуру, которую наносила я сама, стоя здесь, рядом с этим слизняком.
Мне хотелось кричать. Мне хотелось вырвать пистолет у ближайшего охранника и разрядить обойму в самодовольное лицо Егора прямо здесь, под этими люстрами. Но я лишь сделала глоток воды. Ледяная жидкость обожгла горло, возвращая мне ясность мысли.
— Дашенька, ты какая-то бледная, — Михаил Савойский подошел к нам, ласково касаясь моей щеки.
Его рука была сухой и теплой, как змея на солнце. Я выдавила из себя слабую, покорную улыбку, от которой веяло могильным холодом.
— Всё в порядке, дядя Миша, — мой голос прозвучал удивительно ровно. — Просто душно. Слишком много гостей.
Я повернулась к Егору, глядя ему прямо в глаза. Он увидел в них покорность, но он был слишком глуп, чтобы заметить в самой глубине мой приговор.
— Пойду поздороваюсь с девочками, — бросила я и, не дожидаясь ответа, зашагала прочь.
Каждый шаг давался мне с трудом, будто я шла по битому стеклу. Я знала, что Тимур где-то здесь, в этом доме или снаружи, и его гнев греет меня даже через стены. Его ненависть была моим единственным доказательством того, что я всё еще жива. Что под этой маской «идеальной невесты Савойских» всё еще бьется сердце Дарьи Романовой, которая никогда не прощает предательства.
***
Вечер, пропитанный ядом и фальшью, наконец закончился. Когда двери лифта в пентхаусе Егора бесшумно закрылись, отрезая нас от внешнего мира, тишина в квартире стала оглушительной. Я сбросила туфли прямо в прихожей, чувствуя, как гудят ноги, но гораздо сильнее гудела голова от выжженной внутри пустоты.
Егор шел впереди, на ходу развязывая галстук. Он выглядел возбужденным, довольным собой, словно только что выиграл финал Лиги чемпионов.
— Видела его лицо, Даш? — он обернулся, отбрасывая пиджак на диван. В его глазах поблескивал азарт подонка, который дорвался до чужого святилища. — Харитонов выглядел так, будто его только что вывернули наизнанку. А как он смотрел на тебя! Беспомощный пес.
Я молча прошла к бару, налила себе ледяной воды и выпила залпом. Холод немного отрезвил, но ярость, которую я подавляла весь вечер, начала прорываться наружу.
— Это было лишним, Егор, — мой голос прозвучал глухо, опасно тихо.
— Что именно? — он усмехнулся, подходя ближе. — То, что я поставил этого выскочку на место? Привыкай, дорогая. Теперь ты — Савойская. Твое прошлое должно знать свое место — у параши.
Я резко поставила стакан на мраморную столешницу. Звук удара стекла о камень прозвучал как выстрел.
— Ты перешел черту, — я повернулась к нему, и в моих глазах, уверена, сейчас была та самая сталь, от которой мои люди затихали. — Ты вел себя как дешевый дворовый пес, который лает из-за забора. Ты думаешь, унизив Тимура, ты стал выше? Ты выглядел жалко.
Улыбка мгновенно сползла с его лица. Егор сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию, его ноздри раздулись.
— Жалко? — он процедил это сквозь зубы. — Это я-то жалок? Я получил всё, Даша. Я получил Романовых, я получил тебя. А он стоит на улице и смотрит на мои окна. Кто из нас жалок?
— Ты получил меня только потому, что твой отец — трус и шантажист, — я сделала шаг навстречу, не давая ему себя запугать. — Ты не выиграл эту битву, Егор. Ты купил её. И каждый раз, когда ты открываешь рот, чтобы оскорбить Тимура, ты лишь напоминаешь мне, насколько ты ничтожен по сравнению с ним.
Воздух в пентхаусе стал густым и липким от взаимной ненависти. Мои слова о его ничтожности ударили по его самолюбию сильнее, чем любая пощечина. Он стоял напротив, и я видела, как в его глазах гаснет остаток разума, уступая место первобытной, звериной ярости.
Он замахнулся, его тяжелая ладонь уже летела мне в лицо, но я была быстрее. Рефлексы хирурга и холодный расчет главы мафии сработали одновременно. Я не просто уклонилась — я ударила первой, наотмашь, вложив в этот удар всю свою боль за Тимура, за деда, за разрушенную жизнь. Егор отлетел к стене, хватаясь за разбитый нос, и его взвывший голос полоснул по ушам.
— Ты... сука... — прохрипел он, вытирая кровь рукавом дорогой рубашки.
Он метнулся к стене, где в специальном креплении висел его трофей — тяжелая бейсбольная бита с гравировкой. Его «любимая игрушка», которой он ломал кости тем, кто не мог ответить. Он сорвал её с петель, и я услышала свист рассекаемого воздуха.
— Я выбью из тебя эту гордость, куколка! — взвизгнул он, замахиваясь для сокрушительного удара.
В этот момент мир для меня замедлился. Я не бежала. Я плавно потянулась к бедру, туда, где под подолом шелкового платья в скрытой кобуре покоился подарок Хакана. Тяжелый, холодный металл привычно лег в ладонь.
Грохот выстрела разорвал тишину пентхауса.
Я не целилась в сердце. Я стреляла так, чтобы он не ушел быстро. Пуля раздробила ему бедро, задев артерию, но не разорвав её сразу. Егор рухнул на колени, бита с глухим стуком покатилась по паркету. Его крик захлебнулся, сменившись надрывным хрипом.
Я подошла к нему вплотную, глядя сверху вниз на то, как он корчится в луже собственной крови.
— Какой ты глупец, Егор, — мой голос был тихим, почти нежным, отчего он казался еще страшнее. — Ты думал, что купил меня? Ты думал, что архивы защитят тебя от меня?
Он хватал ртом воздух, его лицо побледнело, а глаза расширились от осознания неизбежного. Кровь толчками вытекала из раны, окрашивая дорогой ковер в багровый цвет. Он мучился. Каждая секунда была для него вечностью боли.
Я медленно подняла с пола осколок разбитого им ранее бокала. Глядя ему прямо в глаза, не отрываясь от его гаснущего взора, я с силой провела острым краем по своему предплечью. Резкая, отрезвляющая боль обожгла кожу, кровь закапала на платье. Это была моя страховка. Мое алиби.
Я достала телефон и набрала номер Михаила Савойского. Как только пошли гудки, я преобразилась. Сталь в голосе сменилась надрывными, истеричными рыданиями.
— Дядя Миша! Помогите! — я кричала в трубку, захлебываясь слезами, пока Егор у моих ног издавал свой последний, булькающий вздох. — На нас напали! Ворвались в квартиру... Егор... он весь в крови! Быстрее, умоляю, он умирает!
Я сбросила вызов. В квартире снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь затихающим хрипом человека, который хотел стать моим хозяином. Егор смотрел на меня, и в его затуманенном взоре я видела ужас перед женщиной, которую он недооценил.
— Передавай привет в аду, — прошептала я, наблюдая, как его зрачки расширяются в последний раз.
К моменту, когда в коридоре послышался топот охраны Михаила, Егор Савойский был мертв. А я сидела на полу, прижимая окровавленную руку к груди и качаясь из стороны в сторону с лицом жертвы, чей мир только что рухнул. Бойня закончилась. Начиналась великая зачистка.
***
Зал прощания утопал в белых лилиях, их приторный, удушливый аромат смешивался с запахом воска и ладана. Я стояла у изголовья гроба Егора, одетая в глухое черное платье, которое казалось второй кожей. Лицо — застывшая маска спокойствия. Люди вокруг шептались, соболезновали, бросали на меня полные жалости взгляды, принимая мою неподвижность за шок. Они не видели, что внутри меня — выжженная пустыня, где не осталось места ни для страха, ни для сомнений.
Аромат тысяч лилий стал невыносимым, он душил, забивался в легкие вместе с ледяным спокойствием, которое я транслировала в пространство.
Я видела Тимура. Он стоял чуть поодаль, в окружении Марка и Руслана. Его взгляд прожигал в моей спине дыру, в нем мешались ярость, непонимание и тлеющая надежда. Он не сводил с меня глаз, пытаясь разгадать, кто я теперь — предательница или та самая Даша, которую он любил.
Тяжелые двери распахнулись. Михаил Савойский вошел в центр зала. Он выглядел как человек, потерявший всё, но сохранивший власть над живыми. Его шаги гулко отдавались от мраморного пола.
— Даша… — тихо позвал он, остановившись в самом центре, прямо под огромной хрустальной люстрой.
Я медленно обернулась. Гробовая тишина в зале стала абсолютной. Я видела, как Тимур подался вперед, как напряглись мальчики, готовые к любому исходу. Михаил расставил руки для объятия — он хотел показать всем присутствующим наш «союз», скрепленный общим горем.
Но я не сделала шага в его объятия. С моей физиономии медленно, как старая кожа, сползла маска скорби. Я улыбнулась. Это была самая страшная улыбка в моей жизни — оскал хищника.
В следующую секунду я сделала резкий выпад. Холодная сталь пистолета Хакана с сухим щелчком прижалась прямо к мягкой плоти под его подбородком. Михаил замер, его голова закинулась назад, глаза округлились. Зал ахнул — этот звук пронесся по помещению как волна.
— Пора раскрыть все карты, дядя Миша, — мой голос прозвучал как удар хлыста, громко, отчетливо, так, чтобы каждое слово долетело до Тимура, до деда, до последнего охранника у дверей.
Я подняла левую руку. На указательном пальце, поблескивая в свете поминальных свечей, на тонкой цепочке вращалась металлическая флешка.
— Знаете, что здесь? — я обвела взглядом зал, задерживаясь на Тимуре. Я видела, как его лицо меняется, как осознание бьет его наотмашь. — Здесь компромат на все наши семьи, который Михаил Савойский собирал годами. Весь его грязный архив. Человек, который называл себя лучшим другом моего отца и деда, держал нож у нашего горла.
Я надавила стволом чуть сильнее, заставляя Михаила зашипеть от боли.
— Смотри, до чего доводит твой шантаж, — я указала пистолетом в сторону гроба Егора. — Ты так хотел заполучить Романовых, что загнал своего сына в могилу. Ты использовал меня, угрожал Тимуру, угрожал моему деду. Ты думал, я сломаюсь под тяжестью твоих папок?
Михаил дрожал. Его руки, всё еще расставленные для объятия, теперь выглядели жалко. Я чувствовала, как в зале меняется атмосфера: от ужаса к холодному презрению.
— Твое время вышло, Михаил. Твой компромат больше не имеет власти. Я вырезала его из твоих сейфов вместе с жизнью твоего сына.
Я смотрела на Тимура. Он стоял неподвижно, и в его глазах наконец-то отразилась правда. Он понял всё: каждое мое лживое слово в письме, каждый мой холодный взгляд и ту нечеловеческую цену, которую я заплатила, чтобы защитить его и нашу семью.
Михаил попытался что-то выдавить, его губы затряслись, а в глазах на мгновение вспыхнула старая искра власти. Он хотел что-то сказать о чести, о том, что я совершаю ошибку, но я не дала ему и шанса.
— Не тем ты угрожать начал, старик, — процедила я, глядя ему прямо в зрачки, где уже поселился смертный ужас.
Грохот выстрела подбросил тишину зала к самым сводам. Отдача привычно толкнула руку, а тело Михаила обмякло мгновенно, заваливаясь назад. Он рухнул прямо у подножия гроба своего сына, выбивая глухой звук из паркета. Кровь начала медленно растекаться по мрамору, смешиваясь с опавшими лепестками белых лилий.
В зале повисла такая тишина, что было слышно, как догорают свечи. Охрана Савойских замерла, парализованная увиденным — их хозяин был мертв, а империя обезглавлена. Тимур, Марк, девочки — все застыли, не в силах отвести глаз от меня.
Рядом со мной, буквально в двух шагах, замер молодой официант. Его лицо было бледнее скатерти, руки тряслись так, что рюмки на серебряном подносе жалобно звенели.
Я медленно опустила пистолет. Дыхание было ровным, а внутри — абсолютная, звенящая пустота. Я подошла к подносу, не глядя на парня, и уверенным движением взяла запотевшую рюмку водки.
Я подняла её высоко над головой, обводя взглядом застывшую толпу. Мой взгляд на секунду зацепился за Тимура — в его глазах была гремучая смесь из боли и дикого, первобытного восхищения.
— За усопших! — громко, на весь зал провозгласила я. Мой голос не дрогнул ни на ноту.
Я выпила водку одним резким глотком. Горло обожгло огнем, возвращая ощущение реальности. Стук пустой рюмки о поднос прозвучал как финальная точка.
Я не глядя под ноги, перешагнула через труп Михаила Савойского, пачкая подол черного платья в его крови. Я шла прямо к Тимуру, сквозь толпу, которая расступалась передо мной, как перед призраком. Моя война закончилась.
Я не видела ничего, кроме его глаз. Весь зал, трупы у меня за спиной, шепот толпы и запах лилий — всё перестало существовать. Я просто шагнула к Тимуру, мертвой хваткой вцепилась в его ладонь и потащила за собой. Мои пальцы были ледяными, я сжимала его руку так сильно, будто от этого зависела моя жизнь.
Мы вырвались из душного склепа на улицу. Апрельский воздух ударил в лицо, колючий и свежий, но мне не хватало кислорода. Я тащила его подальше от входа, к тени старых деревьев, пока мы не оказались одни.
Я резко остановилась и развернулась к нему. Тимур стоял молча, глядя на меня с такой невыносимой смесью боли, нежности и шока, что моя маска «ледяной королевы» просто рассыпалась в прах.
Я всматривалась в каждую черточку его лица — в эти родные морщинки у глаз, в жесткую линию губ, которую я заставила сжаться от горя на целых три недели. Я видела, как он дышит, как дрожат его руки, и осознание того, что я сделала с ним, ударило меня под дых.
— Тимур... — мой голос надломился.
В следующую секунду плотину прорвало. Я зашлась в таком диком, надрывном рыдании, что ноги подкосились. Если бы он не подхватил меня, я бы рухнула прямо в весеннюю грязь. Я уткнулась лицом в его плечо, пачкая его безупречный пиджак слезами и косметикой, и просто выла, содрогаясь всем телом.
— Прости меня... Тимур, пожалуйста, прости! — захлебывалась я словами, глотая слезы. — Я не могла по-другому... Он бы уничтожил нас всех! Я ненавидела каждое слово в том письме... Каждую секунду рядом с Егором я умирала!
Мои руки лихорадочно ощупывали его грудь, плечи, лицо, будто я пыталась убедиться, что он живой, что он здесь.
— Я так боялась... — я всхлипывала, прижимаясь к нему так сильно, что, казалось, хотела врасти в него. — Я думала, ты никогда не узнаешь правду... Думала, ты будешь ненавидеть меня вечно. Извини... извини за ту боль, которую я тебе причинила. Я должна была всё вырезать сама... Прости меня, любимый...
Я подняла на него заплаканные глаза, ища в них хоть каплю прощения. В этот момент я снова была той самой Дашей, которая боялась его потерять больше, чем собственной смерти. Вся моя сталь выплавилась в этих рыданиях, оставляя только одну голую, кровоточащую правду.
Тимур не произнес ни слова. В этой тишине было больше жизни, чем во всех клятвах мира. Он просто рванул меня к себе, обхватывая так крепко, что у меня перехватило дыхание, а кости едва не хрустнули под его напором. Это была не просто нежность — это была отчаянная попытка срастить наши разорванные миры обратно в одно целое.
Я чувствовала, как его сердце колотится о мою грудную клетку — быстро, рвано, вторя моему собственному. Его руки, широкие и надежные, прижимали меня к его пальто, словно он пытался спрятать меня от всего того кошмара, который я только что оставила за дверями зала.
Он зарылся лицом в мои волосы, а потом начал исступленно целовать меня — в висок, в лоб, в закрытые веки, слизывая соленые слезы. Эти поцелуи были тяжелыми, полными его собственной боли, которую он копил все эти недели, и бесконечного облегчения. Он целовал меня так, будто проверял: жива ли? Настоящая ли? Моя ли?
Я вцепилась пальцами в его пиджак, сминая дорогую ткань, и наконец затихла, впитывая его тепло. Запах льда, табака и его кожи — мой личный наркоз, мой единственный дом.
Весь мир за пределами его объятий перестал существовать. Не было больше Савойских, не было крови на мраморе, не было шантажа. Были только мы двое на холодном апрельском ветру. Он не винил меня. Он не спрашивал, почему я молчала. Он просто держал меня так, будто я была самой ценной и одновременно самой хрупкой вещью во Вселенной.
В этот момент я поняла: мы выжили. И теперь, когда архивы у нас, а враги мертвы, мы действительно могли начать всё сначала.
Тимур чуть отстранился, но лишь для того, чтобы взять мое лицо в свои ладони. Его большие пальцы бережно вытирали дорожки от слез на моих щеках. В его глазах больше не было того уничтожающего холода, который я видела на вечеринке — в них полыхал огонь, в котором смешались нежность и дикое, почти пугающее восхищение.
— Тише, маленькая, всё закончилось, — его голос, низкий и вибрирующий, пробирал до костей. — Знаешь, я три недели сходил с ума. Я хотел сжечь всё поместье Савойских. Но то, что ты сделала там, в зале...
Он на мгновение замолчал, и на его губах появилась та самая знакомая, хищная усмешка, от которой у меня всегда перехватывало дыхание.
— Это было чертовски красиво, Даша. Как ты его разделала. Одна. На глазах у всех. Даже я не ожидал, что ты решишься на такую публичную казнь. Ты была настоящей королевой.
Он снова прижал меня к себе, но на этот раз как-то более уверенно, по-хозяйски. Его дыхание коснулось моего уха, и я почувствовала, как по спине пробежали искры от его слов.
— И знаешь... — Тимур сделал паузу, и в его тоне проскользнула лукавая, почти мальчишеская нотка, которая так странно контрастировала с обстановкой. — Спасибо за подарок. Ты ведь знала, что у меня скоро день рождения? Смерть этих ублюдков и твоё возвращение — лучший подарок, который ты могла сделать мне.
Я всхлипнула, но на этот раз уже с легкой, истерической улыбкой. Он не просто простил меня — он принял мою тьму так же, как я принимала его.
— Поехали отсюда, — прошептал он, целуя меня в макушку. — Нам нужно смыть с тебя этот вечер и наконец-то поговорить без свидетелей.
Мой ТГК: книги Харрис📚