Глава 28
Даша
Москва встретила нас колючей крошкой мокрого снега. После стамбульского триумфа воздух родины казался густым и тяжелым, как холодный кисель. Мы едва сошли с трапа, как Эрик, бледный и осунувшийся за время перелета, перехватил нас у терминала. «Сбой по всем узлам», — коротко бросил он. Система безопасности, которую мы выстраивали месяцами, осыпалась, как карточный домик.
— Разделяемся, — голос Тимура был сухим, как треск ломающегося льда. — Даша, бери Монику. Ваша цель — «Восток». Там серверная. Если данные уничтожат, мы ослепнем.
Я видела, как он сжал челюсти, как его рука на долю секунды дольше задержалась на моем плече. Мы не прощались, но в воздухе отчетливо пахло гарью.
В бронированном «Майбахе» пахло дорогой кожей и страхом. Моника молчала, прижавшись лбом к стеклу, а я судорожно проверяла именной пистолет, подаренный Хаканом. Тот самый, вороненый, с гравировкой. Он казался сейчас единственной реальной вещью в этом мире. Охрана впереди — двое парней с лицами-масками — молча сканировала серые бетонные заборы промзоны.
Удар произошел внезапно.
Мир просто вывернулся наизнанку. Оглушительный скрежет металла, звук лопающегося бронестекла, которое рассыпалось на тысячи мелких алмазов, и дикая инерция, впечатавшая меня в спинку переднего сиденья. Тяжелый грузовик возник из ниоткуда, протаранив нас в бок и вминая дверь внутрь салона.
В ушах стоял тонкий, бесконечный ультразвук. Сквозь мутную пелену я увидела, как наши охранники пытаются вывалиться из машины, но воздух снаружи закипел от свинца. Вспышки выстрелов, сухие хлопки, и парни осели на асфальт, окрашивая грязь в густой алый цвет.
— Мо... — я попыталась позвать подругу, но вместо голоса из горла вырвался лишь хрип.
Дверь с моей стороны со стоном вырвали. Кто-то грубо схватил меня за волосы, вытаскивая наружу. Колени ударились о щебень, боль прошила позвоночник. Я увидела только подошвы тяжелых ботинок и край длинного черного плаща, прежде чем тяжелый приклад опустился на мой затылок.
Я очнулась от того, что по лицу текла ледяная вода. Или это была кровь? Глаза удалось открыть не сразу — веки казались свинцовыми. Мир перед лицом плыл и качался, как палуба корабля в шторм.
Я лежала на холодном бетонном полу какого-то ангара. Запах старого масла и сырости забивал ноздри. Рядом послышался приглушенный стон — Моника лежала в паре метров, её руки были связаны за спиной, а на лбу расплывался огромный кровоподтек. Она была жива, и это единственное, что позволило мне не впасть в панику.
Я попыталась опереться на руки, чтобы встать, но потолок тут же рухнул на меня. Головокружение было таким сильным, что я едва не вырвала — желудок скрутило спазмом, а в висках застучали сотни маленьких молоточков.
Прямо передо мной из темноты выступила фигура. Весь в черном: глухая куртка, капюшон, лицо скрыто маской, из-под которой виднелись только холодные, незнакомые глаза. Этот человек двигался как отлаженный механизм, как хищник, который уже поймал добычу.
Я смотрела на его ботинки, не в силах поднять голову выше. Моё тело было словно из ваты.
— Госпожа Романова... — голос был низким, измененным модулятором, механическим и мертвым. — Вы так высоко взлетели в Турции. Но Москва — это не подиум. Это бойня.
Он не стал бить меня снова. Вместо этого он полез во внутренний карман и достал белый конверт. Он выглядел издевательски чистым в этой грязи. Человек небрежно кинул его мне в ноги. Бумага чиркнула по бетону прямо у моих пальцев.
— Прочти. Это твой последний шанс понять, что правила изменились.
Он развернулся и ушел в тень так же бесшумно, как и появился. Где-то в глубине ангара хлопнула дверь, и наступила звенящая, липкая тишина, прерываемая только тяжелым дыханием Моники.
Дрожащими пальцами я подцепила край конверта. Бумага была плотной, дорогой — такой не пользуются мелкие сошки или уличные бандиты. Сердце колотилось в горле, отдаваясь болезненной пульсацией в разбитом затылке. Кое-как справившись с клапаном, я вытряхнула лист.
Перед глазами всё еще плыло, и мне пришлось несколько раз зажмуриться, чтобы буквы перестали двоиться. Но когда я увидела подпись и фамильный герб в углу, меня обдало таким холодом, что даже боль отступила.
Михаил Савойский.
Это имя ударило меня сильнее, чем приклад по затылку. Михаил. Близкий друг отца, человек, который сидел за нашим столом на каждом празднике. Тот, кого я привыкла называть «дядей Мишей». Моя рука, сжимающая край дорогой бумаги, задрожала так сильно, что лист мелко зашелестел в тишине ангара.
«Дорогая Дарья», — буквы, выведенные его безупречным каллиграфическим почерком, казались ядовитыми змеями.
«Твой дед всегда был идеалистом, но мир изменился. Романовы слишком долго правили в одиночку, и сейчас твоя фамилия — лишь красивая этикетка на пустой коробке. Ты совершила фатальную ошибку, выбрав Тимура Харитонова. Этот союз — кость в горле у тех, кто реально держит Москву. Харитоновы — выскочки, и они потянут тебя на дно».
Я сглотнула вязкую слюну, чувствуя привкус меди во рту.
«У тебя есть два варианта. Первый: ты объявляешь о разрыве с Тимуром и входишь в нашу семью. Мой сын, Егор, давно готов занять место рядом с тобой. Этот брак объединит активы и вернет Москве порядок. Второй: я вскрываю архив твоего отца. У меня есть всё, Даша. Каждая подпись, каждая расправа, каждый скелет, который твой дед так старательно прятал в шкафу. Одной папки хватит, чтобы стереть Романовых из истории, а Харитоновых — пустить под трибунал».
В конце письма была приписка, от которой у меня заледенело сердце:
«Не заставляй меня делать больно тем, кого я любил. Выбор за тобой, но Егор уже заказал кольцо. Не разочаруй меня, девочка. Сорок восемь часов».
Лист выпал из моих пальцев. Егор... Я вспомнила его сальное лицо и холодные, пустые глаза на последнем приеме. Михаил не просто просил — он выставлял меня на торги как породистую лошадь, используя память моего отца как разменную монету. В голове пульсировала фраза: «Михаил предал нас». Человек, которому дед доверял ключи от дома, теперь приставил нож к моему горлу. Он знал все наши маршруты, все наши слабости. Именно поэтому сбой в системе произошел так легко.
Я посмотрела на свои дрожащие руки. Компромат Михаила был реальной угрозой — если архивы отца всплывут, Тимура не просто убьют, его уничтожат юридически и физически, стерев всё наследие Харитоновых.
Нас предал тот, кому мы верили больше всех «Дядя Миша» решил, что я — слабый трофей, который можно забрать силой.
Я почувствовала, как шок медленно перегорает в ледяную, расчетливую ненависть. Он думает, что зажал меня в угол этим письмом. Но он пожелает что посмел угражать мне.
Я скомкала письмо в кулаке, чувствуя, как бумажные края впиваются в кожу. Боль в затылке стала фоновой, уступив место обжигающему холоду внутри. Михаил Савойский. Человек, который сегодня утром мог спокойно позвонить моему деду и пожелать доброго здоровья, сейчас бросил меня в грязь, как отработанный материал.
— Даша... — Моника наконец смогла сесть, привалившись спиной к бетонной свае. — Говори. Кто это? И что в этой чертовой бумажке?
Я подползла к ней, превозмогая тошноту. Наши взгляды встретились. В её глазах был страх, в моих — только чернота.
— Михаил Савойский, — выдохнула я, и это имя прозвучало в тишине ангара как смертный приговор. — Он хочет, чтобы я бросила Тимура и вышла за Егора. У него архивы отца. Если они всплывут, дед не переживет позора и судов, а семью Харитоновых просто сотрут в порошок.
Моника замерла, её глаза расширились.
— Дядя Миша? Он же... он же как родной! Мы должны сказать Тимуру, он поднимет всех ребят, мы их раздавим!
Я резко схватила её за руку, впиваясь пальцами в предплечье.
— Нет! Моника, слушай меня внимательно. Ни слова Тимуру. Ни слова деду. Михаил ждет, что я побегу жаловаться своим мужчинам, и тогда он нанесет удар. Он думает, что я — напуганная девчонка, которую можно шантажировать чувствами.
Я заставила себя подняться на ноги. Колени дрожали, но я выпрямилась, чувствуя, как по спине стекает ледяной пот.
— Он хочет сыграть в «семью»? Хорошо. Мы сыграем по его правилам. Я сделаю вид, что сломалась. Я позволю Егору надеть мне кольцо на палец. Но только для того, чтобы подобраться к Михаилу на расстояние вытянутого ножа.
— Ты с ума сошла? — прошептала Моника. — Тимур тебя не отпустит. Он разнесет поместье Савойских в щепки, если ты просто заикнешься о разрыве.
— Поэтому ты мне поможешь, — я посмотрела на подругу в упор. — Ты — единственная, кому я могу доверять. Ты поможешь мне скрывать это от Тимура и парней. Я вырежу Михаила Савойского из этого мира так чисто, что никто не поймет, откуда пришла смерть. Посмотрим, насколько я «слабая наследница».
Я протянула руку Монике, помогая ей встать. В голове уже выстраивался план.
Это была больше не работа врача. Это была работа палача.
— Тимур будет меня ненавидеть, — мой голос на мгновение дрогнул, но я тут же взяла себя в руки. — Но лучше пусть он ненавидит меня живым, чем любит мертвым. Идем. Нам нужно выбраться отсюда до того, как наши мужчины приедут на пепелище.
***
Я заперла дверь кабинета на засов, и этот щелчок прозвучал для меня как выстрел. Внутри было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь тяжелые шторы, ложась на дубовый стол длинной, похожей на шрам полосой.
Я опустилась в кресло, и на секунду меня накрыла такая дрожь, что зубы застучали. Тело, еще не отошедшее от удара в ангаре, горело. Но настоящая боль была не в разбитом затылке. Она была в груди, там, где каждое воспоминание о Тимуре сейчас превращалось в раскаленный свинец.
Перед глазами стоял Стамбул. Его руки на моей талии, его шепот о том, что он никогда не выпустит меня из вида. Его гордый взгляд на подиуме.
«Ты — мое сокровище, Романова».
— Прости меня, — прошептала я в пустоту, и первая слеза, горячая и соленая, упала на чистый лист бумаги.
Я взяла ручку. Рука была ледяной. Я знала: если я скажу ему это в глаза, я увижу, как в его зрачках умирает надежда, и я просто не смогу уйти. Я брошусь к нему, расскажу всё, и тогда Михаил исполнит свою угрозу. Я видела архивы отца — там достаточно крови, чтобы утопить нас всех. Я не могла позволить Тимуру сгореть в этом пламени.
«Тимур...» — его имя на бумаге выглядело как признание в любви, и я судорожно зачеркнула его, начиная заново. Холодно. Резко. Чтобы он возненавидел меня. Ненависть легче пережить, чем тоску.
«Я поняла, что Стамбул был ошибкой. Там, под турецким солнцем, было легко играть в любовь и верность. Но Москва расставила всё по местам. Я Романова, Тимур. Моя кровь требует власти и тишины, а не вечных войн, которые приносишь ты. Михаил Савойский предложил мне то, чего ты никогда не сможешь дать — спокойствие за наследие моего деда и чистое имя моей семьи. Я ухожу. Это решение взрослой женщины, а не влюбленной девочки. Не ищи меня. Ты для меня — пройденный этап».
Я дописывала последние строки, и мне казалось, что я вырезаю собственное сердце тупым скальпелем. Каждое слово было ложью, каждой буквой я убивала в себе жизнь. Я сложила письмо, чувствуя, как внутри всё выжжено дотла.
Я вышла в гостиную. Моника ждала у окна, её лицо было серым. Я молча положила конверт на кофейный столик — туда, где Тимур обычно оставлял свои ключи и телефон.
— Пошли, — мой голос был мертвым, чужим. — Маска готова.
***
Поместье Савойских встретило меня тяжелыми запахами дорогого парфюма и воска. Михаил ждал в кабинете. Когда я вошла, он поднялся, раскинув руки для объятий, как будто не он пару часов назад приказал избить меня и бросить в грязь.
— Дашенька! Я знал, что ты умная девочка, — он приторно улыбнулся, целуя меня в щеку. От его запаха меня едва не вырвало. — Твой отец был бы доволен.
— Я здесь ради семьи, дядя Миша, — я выдавила из себя слабую, покорную улыбку, глядя ему прямо в глаза. — Романовы знают, когда нужно принимать верные союзы.
В углу дивана сидел Егор. Он медленно поднялся, оглядывая меня с ног до головы сальным, торжествующим взглядом. Он подошел вплотную, и я заставила себя не отпрянуть, когда его потная ладонь легла мне на талию — туда, где еще недавно была рука Тимура.
— Добро пожаловать домой, куколка, — прошептал он мне в самое ухо, обдавая запахом табака и победы. — Ты даже не представляешь, как долго я ждал момента, когда Харитонов останется ни с чем, а ты будешь принадлежать мне.
Я улыбнулась ему — кротко и нежно, пряча за этой гримасой желание вонзить ему в горло канцелярский нож, лежащий на столе. Игра началась. Я была актрисой на главной сцене своей жизни, и ценой этого спектакля была жизнь человека, которого я любила больше всего на свете.
Я смотрела на Михаила, стараясь, чтобы мой взгляд казался усталым и сдавшимся, а не пронзительным, как лезвие. Егор сжал мою талию чуть сильнее, закрепляя свои права собственности, и я почувствовала, как по коже пробежал мороз отвращения.
— Раз мы пришли к соглашению, дядя Миша, — я перевела взгляд на Савойского-старшего, — я хочу получить то, ради чего я здесь. Отдай мне компромат. Сейчас.
Я видела, как он самодовольно прищурился, смакуя момент моего унижения. Он медленно отпил коньяк, покатал янтарную жидкость по бокалу и едва заметно качнул головой.
— Ну, нет, Дашенька. Ты же знаешь правила нашей игры. В нашем кругу слова стоят дорого, но гарантии — еще дороже.
Он поставил бокал на стол и подошел ко мне, нависая своей фальшивой отеческой заботой.
— Компромат станет твоим свадебным подарком. Сразу после того, как священник закроет книгу и вы с Егором обменяетесь клятвами перед алтарем.
Холод в моем животе превратился в ледяную глыбу. В нашем мире брак был священен и нерушим. Разводов не существовало. Единственный способ расторгнуть этот союз — смерть одного из супругов. Михаил знал, что ставит меня в капкан, из которого нет выхода: либо я принадлежу его сыну до конца своих дней, либо Романовы будут уничтожены.
— Вы не доверяете мне? — я горько усмехнулась, играя свою роль. — Я бросила Тимура, я пришла к вам сама. Разве этого мало?
— Этого достаточно для начала, — влез Егор, обдавая мою шею своим горячим, неприятным дыханием. — Но я хочу быть уверен, что ты не передумаешь, когда Харитонов начнет выть под нашими окнами. После свадьбы ты станешь Савойской. Твои секреты станут моими. И тогда папки твоего отца сгорят в камине на твоих глазах.
Он потянулся к моей руке и грубо, по-хозяйски поцеловал пальцы. Я смотрела на его макушку, и в голове пульсировала только одна мысль, за которую я цеплялась, чтобы не закричать от боли: «Только смерть разлучит нас».
Михаил только что сам озвучил единственный способ, которым я смогу расторгнуть этот брак. Он думал, что покупает себе невестку, но на самом деле он подписывал смертный приговор своей семье.
— Хорошо, — выдохнула я, опуская глаза, чтобы они не увидели в них вспышку безумной решимости. — Свадьба. Чем быстрее, тем лучше. Я хочу, чтобы этот кошмар с шантажом закончился.
— Вот и умница, — Михаил довольно похлопал меня по плечу. — Егор, проводи невесту в её покои.
Когда Егор вел меня по длинным коридорам поместья, я чувствовала себя приговоренной к казни. Я знала, что прямо сейчас Тимур стоит в нашей гостиной, сжимая в руках мое письмо, и его мир рушится. А я должна была стать тенью самой себя. Скоро они умрут. Больно,долго но красиво.
Тимур
Я ворвался в дом, сметая всё на своем пути. В голове пульсировало только одно имя: «Даша». Мы с Русланом перерыли всю промзону у базы «Восток», нашли только расстрелянный «Майбах» с выбитыми дверями и пустые гильзы. Вид крови на асфальте выжигал мне легкие — я был готов объявить войну всей Москве, поднять каждый камень, лишь бы найти её.
— Даша! — мой крик эхом отразился от высоких сводов гостиной.
Тишина в ответ была страшнее любого выстрела. Я залетел в холл, тяжело дыша, и замер. На кофейном столике, там, где я обычно оставлял ключи и часы, лежал белый конверт. Одинокий, вызывающе чистый на фоне этого хаоса.
Я сорвал бумагу, сминая её в пальцах. Глаза лихорадочно бегали по строчкам.
«Стамбул был ошибкой... Москва вернула меня в реальность... Я ухожу... Не ищи меня».
Мир вокруг меня пошатнулся. Я перечитал письмо еще раз, потом еще. Каждое слово впивалось в мозг раскаленной иглой. Это не мог быть её почерк. Это не могли быть её мысли! Мы только что стояли на подиуме, она улыбалась мне, она была моей!
— Это бред... — прохрипел я, чувствуя, как внутри закипает бешеная, неконтролируемая ярость. — Её заставили! Её похитили и заставили это написать!
Я рванул к лестнице. Моника. Она была с ней в машине. Если Даша здесь была, Моника точно знает, что произошло.
Я почти выбил дверь в комнату. Моника сидела на кровати, обхватив плечи руками. Она была бледной, со следами ссадин на лице, но в её взгляде не было того ужаса, которого я ожидал. В нем была какая-то мертвая, непроницаемая пустота.
— Где она?! — я схватил её за плечи, едва не встряхивая. — Куда она поехала? Кто напал на машину? Говори!
Моника медленно, почти механически отстранилась от моих рук. Она посмотрела мне прямо в лицо, и в её глазах я не увидел ни капли сочувствия — только холодную стену.
— Оставь её, Тимур, — её голос был тихим и сухим.
— Что ты несешь? — я зарычал, чувствуя, как теряю рассудок. — На вас напали! Там трупы наших парней! Её забрали Савойские? Это был Егор?
— Никто её не забирал силой, Тимур, — Моника встала и выпрямилась, глядя на меня в упор. — Она сама. Это был её выбор.
— Ты лжешь! — я ударил кулаком в стену рядом с её головой так, что штукатурка посыпалась на пол. — Мы в Стамбуле... мы клялись друг другу! Она любит меня!
— Любовь в этом городе — роскошь, которую Даша больше не может себе позволить, — Моника сжала кулаки, пряча дрожь в пальцах, но голос её оставался стальным. — Не ищи её. Больше не ищи. Для неё ты — пройденный этап. Между вами всё кончено. Оставь её в покое.
Я стоял посреди комнаты, и мне казалось, что из меня выкачали весь воздух. Письмо в моей руке превратилось в жалкий, мятый клочок бумаги. Савойские. Михаил. Егор.
— Я не оставлю её, — прошептал я, и этот шепот был страшнее любого крика. — Если она думает, что может просто «уйти» к этому ублюдку после всего, что у нас было... она плохо меня знает. Я выжгу это поместье до основания, но я заставлю её посмотреть мне в глаза.
— Ты сделаешь только хуже! — бросила мне в спину Моника, когда я уже вылетал из комнаты. — Уходи, Тимур! Просто исчезни из её жизни, как она этого просит!
Но я уже не слушал. В моей голове билась только одна фраза: «Она ушла сама». Мой мир, который я так старательно строил в Стамбуле, рухнул в одночасье. Я не знал тогда, что Моника лжет мне, вырывая мне сердце без анестезии, чтобы спасти наши жизни. Я знал только одно: я еду к Савойским. И сегодня Москва умоется кровью.
Я рванул к выходу, на ходу выхватывая телефон. Пальцы едва слушались, я уже готов был отдать приказ «Пистолеты в зубы» и снести к чертям поместье Савойских. Внутри всё горело: гнев, обида и дикое, невыносимое желание вырвать Дашу из рук этого слизняка Егора.
На самом пороге мне в грудь уперлась тяжелая ладонь. Марк вырос передо мной как бетонная стена.
— С дороги, Марк, — прохрипел я, и собственный голос показался мне чужим, звериным. — Я еду за ней. Прямо сейчас.
— Ты никуда не поедешь в таком состоянии, Тимур, — он не шелохнулся, хотя я уже сжимал кулаки, готовый ударить любого, кто встанет на пути. — Ты сейчас — идеальная мишень. Хочешь влететь в их ворота, чтобы тебя расстреляли прямо на её глазах?
— Она предала меня! — я выкрикнул это ему в лицо, тряся перед его глазами этим проклятым, смятым клочком бумаги. — Она ушла к Егору! Ты слышал, что несла Моника?! Она бросила всё!
Марк резко перехватил меня за грудки и встряхнул так, что я невольно замолчал.
— А теперь включи мозг, Харитонов! — рявкнул он, заставляя меня смотреть ему прямо в глаза. — Посмотри на меня и ответь: ты сам в этот бред веришь? Мы были с вами в Стамбуле. Я видел, как она на тебя смотрела. Такое не сыграет ни одна актриса в мире. Женщина, которая подставляет спину под пулю ради чужого ребенка, не уходит к таким как Егор через два часа после прилета просто потому, что «передумала».
Я замер. Тяжелое дыхание всё еще обжигало горло, но слова Марка начали медленно пробиваться сквозь пелену ярости.
— Моника сказала… — начал я, но он не дал мне закончить.
— Моника может врать. Или её заставили. Ты видел её глаза? Она сама на грани срыва. Здесь что-то не так, Тимур. Даша — хирург, она привыкла резать по живому, если это спасет жизнь. Если она ушла, значит, её зажали в такой угол, из которого нет другого выхода. Если ты сейчас ворвешься туда с пушками, ты сорвешь ей всё. Или подставишь её под удар.
Я медленно опустил голову, чувствуя, как силы покидают меня, оставляя лишь выжженную пустыню внутри. Пальцы, сжимавшие письмо, разжались.
— Что ты предлагаешь? — глухо спросил я.
— Оставь её. Пока оставь, — Марк немного ослабил хватку на моем пиджаке. — Мы не пойдем на штурм. Мы сделаем умнее. Мы обложим поместье Савойских наружкой. Каждый их шаг, каждый звонок, каждый вдох будет под нашим контролем. Эрик взломает их чертову сеть. Мы будем следить за ней 24 на 7. Если она в беде — мы это увидим. Если она ведет свою игру — мы ей поможем, не раскрывая себя.
Я поднял глаза на Марка. В них больше не было слепой ярости — там зажегся холодный, расчетливый огонь.
— Я хочу знать о каждом её вздохе в том доме, — процедил я сквозь зубы. — Если Егор хоть пальцем до неё дотронется… если я увижу, что ей больно… мне будет плевать на все твои планы. Я лично сожгу этот город.
— Договорились, — кивнул Марк, отступая от двери и давая мне пройти обратно в комнату. — Но сейчас — убери ствол. Мы начинаем тихую охоту.
Я сел в кресло, сжимая в руке стакан с водой так, что стекло жалобно затрещало. Играй свою роль, Даша. Но знай: я смотрю на тебя. И я не верю ни единому твоему слову.
Мой ТГК: книги Харрис📚