Глава 9
Даша
Басы в «Blackout» вибрировали в самой грудине, вытесняя из головы признание деда. Я танцевала, закрыв глаза, отчаянно пытаясь утопить свой страх в неоновом мареве и текиле. Черный шелк платья скользил по коже, разрез на бедре взлетал в такт движениям. Я чувствовала взгляд Тимура с вип-яруса - тяжелый, как свинец, но я принципиально не оборачивалась.
Резкий укол в плечо - быстрый, как укус осы. Я дернулась, оборачиваясь к барной стойке, но мир внезапно поплыл. Лица людей превратились в размытые пятна, музыка стала глухим гулом под водой. Я видела, как Тимур наверху вскочил, но тьма накрыла меня быстрее, чем он успел сделать шаг к лестнице.
Я пришла в себя от холода. Первое, что я почувствовала - сырой бетон, впивающийся в щеку. Второе - вонь плесени и ржавчины.
- Очнулась, спящая красавица? - голос Соколова разрезал тишину подвала, как ржавая пила.
***
Меня не просто держали. Соколов хотел уничтожить саму суть Романовых.
Шли дни. Япотеряла счет времени. Свет мигающей лампы под потолком выжигал сетчатку, не давая понять - день сейчас или глубокая ночь. Мой черный шёлк превратился в грязное тряпье. Желудок скручивало от дикого голода, а потом он просто онемел, оставив лишь ватную слабость и дрожь в руках, которые когда-то держали скальпель.
Меня били. Не в лицо - Соколов берег «товарный вид». Удары приходились под дых, по почкам, по бедрам. Тяжелые армейские ботинки охранников впечатывались в мою плоть, заставляя меня сворачиваться калачиком на грязном бетоне. Каждый вздох отдавался хрустом сломанных ребер. Я захлебывалась собственным кашлем, сплевывая кровь на пол, и молила только об одном - чтобы сознание снова погасло.
Но самым страшным был не голод и не побои. Самым страшным стал примерно пятый день...
Дверь со скрипом отворилась, и двое парней вволокли в подвал человека. Он был избит так сильно, что я узнала его только по его браслет который я дарила.
- Давид... - мой голос был похож на предсмертный хрип.
Мой лучший друг. Единственный человек, который видел меня в разных состояниях. Его бросили на колени прямо передо мной. Он едва держал голову, его лицо было сплошной багровой раной, но он нашел силы посмотреть на меня. В его глазах не было упрека. Только бесконечная, тихая жалость.
- Смотри, Романова! - Соколов схватил меня за волосы, заставляя задрать голову. - Смотри, как умирает твоя прошлая жизнь.
- Нет... пожалуйста... - я забилась в руках охранника, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. - Возьмите меня! Убейте меня, только не его! Давид здесь ни при чем!
Соколов медленно достал пистолет. Он приставил холодное дуло к виску Давида. Мой друг закрыл глаза. Его губы беззвучно прошептали: «Прости, Дашуля...»
Выстрел.
Звук был таким громким, что у меня в ушах наступила мертвая тишина. Я видела, как голова Давида дернулась, как его тело тяжело осело на бетон. Его теплая кровь брызнула мне на лицо, на разорванное черное платье, на мои руки.
Я закричала, но из горла вырвался лишь тихий, надорванный всхлип. Я рванулась к нему, сдирая кожу на запястьях о стальные цепи, но смогла лишь коснуться кончиками пальцев его остывающей руки.
В ту минуту во мне что-то умерло навсегда. Клятва Гиппократа, сострадание, свет - всё выгорело. Осталась только черная, липкая пустота и одна-единственная мысль, пульсирующая в висках:я вырежу их всех.
Я смотрела на Соколова сквозь капли крови Давида на моих волосах. В моем взгляде больше не было слез. Там была смерть.
День шестой,а может и седьмой я не знаю... После того как убили Давида я так и осталась сидеть рядом с его телом. Я не плакала, просто ставила для себя цели. Когда я выйду они заплачут, все будут захлебываться слезами в вперемешку со своей кровью.
Дверь со скрипом отворилась, впуская полоску тусклого света. Седой вошел вальяжно, небрежно помахивая связкой ключей. Для него я была лишь куском мяса, сломленной девчонкой, которая за неделю голода превратилась в тень. Он подошел вплотную, чтобы швырнуть мне стакан мутной воды, и наклонился слишком низко.
Я не дышала. Мои пальцы, натренированные на ювелирных швах под микроскопом, сработали инстинктивно. Один короткий, неуловимый рывок к его карману - и холодная сталь складного ножа скользнула под мои лохмотья. Седой даже не моргнул. Он сплюнул мне под ноги и вышел, заперев засов. Я сжала рукоять в кулаке, чувствуя, как по венам вместо крови разливается чистый лед.
День седьмой.
Сегодня Соколов пришел лично. Он зашел в сопровождении Седого, сияя белозубой усмешкой, которая на его потном лице выглядела как оскал гиены.
- Посмотрите на неё, - Соколов брезгливо ткнул носком лакированного ботинка в моё плечо. - Наследница мафии? Да она сдохнет через пару часов. Седой, подними эту падаль. Пора записать прощальное видео для деда, прежде чем мы её пристрелим.
Седой лениво подошел ко мне, уверенный, что я не смогу даже поднять голову. Когда его мозолистые руки коснулись моих плеч, я вложила всю оставшуюся жизнь в одно движение.
Нож, который я прятала под собой, с влажным хлюпаньем вошел ему прямо в кадык. Седой дернулся, его глаза вылезли из орбит, но я не дала ему упасть. Я рванулась вперед,прижимая его обмякающее тело к себе, поддерживая его под руки, создавая для Соколова иллюзию, что охранник просто помогает мне встать. Пока Седой захлебывался собственной кровью, я свободной рукой выхватила пистолет из его кобуры.
Я оттолкнула труп. Он рухнул на бетон с тяжелым, мокрым звуком. Я стояла на подкашивающихся ногах, всё моё черное платье было залито свежей, горячей кровью, а в руках я сжимала ствол.
Соколов замер. Но он не испугался. Он выдавил из себя мерзкий, сухой смешок, глядя на моё истощенное лицо.
- Ты серьезно, Даша? - он сделал шаг вперед, прямо на дуло пистолета. - У тебя же кишка тонка. Ты врач, ты клятву давала. Ты в жизни ни в кого не стреляла, трусиха. Глянь на себя - ты же дрожишь. Ты не нажмешь на курок. У тебя просто не хватит духу забрать жизнь.
Я посмотрела на свои ладони. На удивление, они были абсолютно неподвижны. Пальцы лежали на металле так же уверенно, как на рукояти скальпеля. В моей голове больше не было голосов совести. Был только остекленевший взгляд Давида и запах пороха.
- Ошибаетесь, Виктор, - мой голос прозвучал как шелест сухих листьев на могиле. - Как хирург, я точно знаю, где анатомически больнее всего.
Я нажала на курок.
Грохот.
Первая пуля раздробила его правое колено. Соколов взвыл, его крик захлебнулся в воздухе, когда вторая пуля с хрустом вошла в левую коленную чашечку.
Виктор хрипел на бетонном полу, его ноги превратились в кровавое месиво после моих выстрелов. Но мне этого было мало. Слишком мало за Давида. Слишком мало за ту бездну, в которую он меня столкнул.
Я медленно опустилась перед ним на колени, игнорируя то, как острые камни впиваются в кожу. Моё черное платье, разорванное и пропитанное грязью, шуршало по бетону, словно змеиная чешуя.
- Знаешь, Виктор, в мединституте нас учили, что человеческое тело - это совершенный механизм, - мой голос звучал пугающе ровно, почти ласково. - Но как хирург, я знаю, что этот механизм чертовски легко ломать, если знать, за какие ниточки тянуть.
Я взяла складной нож Седого. Лезвие хищно блеснуло в тусклом свете мигающей лампы. Соколов попытался отползти, оставляя за собой густой багровый след, но я наступила каблуком на его раздробленное колено. Его вопль захлебнулся в горле, превратившись в жалкое бульканье.
- Тише, - я прижала палец к губам, пачкая свое лицо его же кровью. - Ты ведь хотел увидеть наследницу «Монолита»? Смотри.
Я прижала острие к его предплечью. Медленно, с ювелирной точностью, которую оттачивала годами в операционной, я начала вести лезвие вниз. Я не резала глубоко - я снимала тончайший слой кожи, обнажая живое, пульсирующее мясо. Соколов забился, его глаза выкатились из орбит, а из открытого рта потекла пена вперемешку с мольбами.
- Здесь проходит лучевой нерв, - прошептала я, слегка надавливая кончиком ножа в определенную точку. - Одно микронное движение, и твои пальцы никогда больше не сожмутся. Ты будешь чувствовать каждое прикосновение воздуха как удар раскаленным железом.
Я видела, как он ломается. Не физически - его психика рассыпалась в прах под моим ледяным, изучающим взглядом. Для меня он больше не был человеком. Он был биоматериалом. Экспериментом.
Я перешла к его груди, аккуратно разрезая ткань дорогой рубашки. Я делала длинные, аккуратные надрезы вдоль ребер, обходя крупные сосуды. Я хотела, чтобы он оставался в сознании. Чтобы он прожил каждую секунду этой боли, которую чувствовал Давид перед смертью.
- Ты называл моих родителей никчемными? - я провернула нож в ране, и Соколов снова взвыл, выгибаясь дугой. - Ты называл меня трусихой? Смотри на мои руки, Виктор. Они дрожат?
Мои пальцы были стальными. Ни тени сомнения. Ни капли жалости. Я чувствовала дикое, почти экстатическое удовлетворение от того, как легко поддается его плоть. В этот момент я была богом в этом маленьком аду.
Я наклонилась к его уху, чувствуя, как его пот и кровь смешиваются с моими.
- Ты будешь уходить долго. Я позабочусь о том, чтобы твое сердце билось до самого конца. Это мой подарок тебе. За всё.
Когда в дверях раздались первые выстрелы и грохот вылетающих петель, я даже не обернулась. Я как раз заканчивала вырезать на его плече первую букву своей фамилии - «Р». Чтобы в аду знали, чье это клеймо.
Я подняла голову, когда Тимур и дед замерли в паре метров от нас. Мои щеки были в багровых брызгах, руки по локоть в крови, а в глазах горел такой хищный, первобытный огонь, что даже прожженные убийцы за их спинами невольно отступили.
На моих губах играла легкая, торжествующая улыбка. - Вы опоздали, я разобралась сама - я повернула голову в сторону тела Давида и я начала рыдать. Очень громко рыдать...
ТГК:книги Харрис📚