8 глава
₊˚ ‿︵‿︵‿︵୨୧ · · ♡ · · ୨୧‿︵‿︵‿︵ ˚₊
У здания университета было сыро, темно и как-то пусто не по-вечернему. Свет фонаря падал криво, выхватывая из темноты только край ступеней, мокрый асфальт и две фигуры у входа. Аида стояла напротив Тимура, напряженная, прямая, с таким лицом, будто еще секунда — и она либо скажет что-то обидное, либо просто развернется и уйдет. Тимур держался внешне спокойно, но в его позе уже чувствовалось раздражение. Он смотрел на нее в упор, не отводя глаз, и от этого между ними будто искрило.
Чуть поодаль, в тени деревьев, стоял мужчина в темном капюшоне. Лица его почти не было видно. Только линия подбородка, жесткая, каменная, и тяжелый, неподвижный взгляд. Он наблюдал молча, не двигаясь, словно давно был здесь и ждал именно этого момента.
Ему не нравилось, что Аида вообще разговаривает с Тимуром. Не нравилось, как близко тот стоит. Как смотрит на нее. Как позволяет себе спорить с ней так, будто имеет на это право. Но когда стало ясно, что мирного разговора не выйдет, мужчина едва заметно нахмурился уже по-другому. Это было лучше. Пусть ругаются. Пусть злятся друг на друга. Так спокойнее.
— Я с тобой нормально говорю, — сквозь зубы произнес Тимур.
— Ты можешь хоть раз не заводиться с пол-оборота?
Аида коротко усмехнулась, но в этой усмешке не было ничего веселого.
— Нормально? Это ты называешь нормально? Ты сначала лезешь не в свое дело, а потом строишь из себя святого.
— Я не лезу. Я просто спросил.
— Да неужели? — она шагнула ближе, вскинула подбородок. — Тимур, ты когда-нибудь умеешь просто пройти мимо?
Он сжал челюсть. По глазам было видно — задевает. Сильнее, чем он хотел показать.
— А ты умеешь говорить без этого вечного тона? Будто тебе все должны.
— Мне от тебя точно ничего не нужно.
Эти слова прозвучали резко, почти хлестко. Аида сказала их сразу, без паузы, значит, давно держала в себе. Тимур на мгновение замолчал. По его лицу скользнуло что-то темное, злое, но быстро исчезло. Он только усмехнулся — коротко и холодно.
— Отлично. Тогда к чему весь этот цирк?
— Цирк устраиваешь ты, — бросила Аида.
— Вечно появляешься рядом, вечно что-то комментируешь, вечно ведешь себя так, будто лучше всех все понимаешь.
— А ты вечно делаешь вид, что тебя никто не может достать, — ответил он уже жестче.
— Хотя тебя трясет от каждого слова.
Аида резко выдохнула. В ее глазах вспыхнула злость — живая, горячая, почти неконтролируемая. Она не любила, когда в нее попадали так точно.
— Не льсти себе, — тихо сказала она.
— Это не ты меня трогаешь. Просто ты раздражаешь.
Мужчина в капюшоне чуть наклонил голову, продолжая смотреть. Влажный ветер шевелил край его куртки, но сам он стоял неподвижно, будто врос в темноту. Каждый жест Аиды он замечал сразу: как она сжимала пальцы, как дернула плечом, как отвела взгляд всего на секунду. И каждый раз, когда Тимур отвечал ей слишком уверенно, в лице наблюдателя проступало глухое недовольство.
Но ссора не сближала их — и это было главное.
Тимур шагнул в сторону, будто хотел поймать ее взгляд снова.
— Тогда зачем вообще остановилась? Могла бы пройти мимо.
— Надо было, — отрезала Аида.
— Это была моя ошибка.
— Ну конечно. У тебя всегда кто-то виноват, только не ты.
На секунду между ними повисла тишина. Тяжелая, колючая. Где-то вдалеке проехала машина, по асфальту прошуршали шины, но здесь, у входа, все будто замерло.
Аида смотрела на Тимура так, словно еще немного — и она влепит ему пощечину. Не потому что он сказал что-то ужасное. А потому что попал туда, куда не должен был. Внутрь. Под кожу. В то место, которое она обычно никому не показывала.
— Знаешь, что самое смешное? — произнесла она уже тише, но от этого только опаснее.
— Ты почему-то решил, что имеешь право меня разбирать. Делать выводы. Учить. Хотя сам не лучше.
— Я и не говорил, что лучше.
— Тогда перестань вести себя так, будто можешь меня читать.
Тимур посмотрел на нее долгим взглядом. В этом взгляде было и упрямство, и злость, и что-то еще — неуместное, лишнее, отчего Аида разозлилась сильнее.
— Ты сама слишком громко кричишь о том, что у тебя все нормально, — сказал он.
Она замерла на секунду. Совсем коротко. Но этого хватило, чтобы мужчина в капюшоне напрягся. Даже со стороны было видно: фраза попала в цель.
Аида тут же закрылась. Лицо стало холодным, почти пустым.
— Все, Тимур. Хватит, — сказала она.
— Разговор окончен.
— Конечно. Как только становится неудобно, ты уходишь.
Она горько усмехнулась.
— А ты, как обычно, думаешь, что победил.
Не дожидаясь ответа, Аида развернулась и быстро пошла прочь. Ее шаги звучали резко, сухо, каблуки били по мокрому асфальту с какой-то злой точностью. Она не оглянулась ни разу. Даже когда Тимур дернулся, будто хотел что-то крикнуть вслед, она не замедлила шаг.
Он остался стоять у входа, мрачный, злой, с руками в карманах. Смотрел ей вслед так, будто сам не понимал, почему его так задел этот разговор. Будто спор закончился, а внутри все только сильнее закрутилось.
В тени мужчина в капюшоне хмуро проводил Аиду взглядом, потом перевел его на Тимура. В глазах его мелькнуло тяжелое, неприятное удовлетворение.
Ему не нравилось, что этот парень крутится рядом.
Но то, что между ними не было тепла, а только искры и злость, его устраивало.
Так было даже лучше.
Он медленно опустил голову, глубже натянул капюшон и остался в темноте, пока Тимур все еще стоял под фонарем, один, раздраженный и растерянный. А у входа снова стало тихо. Слишком тихо.
Только эта тишина уже не казалась обычной.
В ней было что-то недоброе.
Он вытащил из кармана телефон и быстро набрал номер. Лицо его под капюшоном стало еще жестче. На скулах заходили желваки, пальцы стиснули телефон так, будто он сейчас треснет.
— Как она себя ведет? — глухо спросил он, едва дождавшись ответа.
На том конце повисла короткая пауза.
— Она сбежала, — послышался чужой голос.
Мужчина замер. Всего на секунду. Но этой секунды хватило, чтобы воздух вокруг него будто стал тяжелее.
— Что значит — сбежала? — прошипел он.
Ему ответили что-то торопливое, сбивчивое, явно пытаясь оправдаться, но он уже не слушал.
— Идиоты. Быстро найдите ее, — теперь сказал он громче, с плохо скрываемой яростью.
— Чтобы через час она была у меня на глазах. Поняли?
Не дожидаясь ответа, он сбросил вызов и опустил руку. Несколько мгновений стоял неподвижно, глядя в пустоту перед собой. В темноте его силуэт казался почти черным, как будто ночь сама встала рядом с машиной. Только лицо оставалось живым — злым, хмурым, опасным.
Потом он медленно пошел к машине.
У темного седана его уже ждал парень. Молодой, нервный, с дергаными движениями и злостью, которая плохо пряталась даже в том, как он стоял. Он то и дело оглядывался, будто боялся, что их могут увидеть. Но в глазах у него было не столько беспокойство, сколько обида. Грубая, горькая, неотпущенная.
Мужчина открыл машину и сел за руль. Парень быстро нырнул следом, на пассажирское сиденье. В салоне запахло сыростью, холодом с улицы и чем-то еще — тяжелым, неприятным, как бывает перед плохим разговором.
Мужчина не спешил заводить двигатель. Сначала повернул голову к парню и долго, молча на него посмотрел. Так смотрят не из любопытства. Так смотрят, когда уже все про тебя поняли и просто ждут, скажешь ли ты это сам.
— Значит, знаешь ее? — спросил он наконец.
Парень криво усмехнулся, но усмешка вышла жалкой.
— Да, знаю. Встречались. Позавчера расстались, — зло сказал он и отвернулся к окну.
— Точнее, она решила, что может просто все закончить. Будто я никто.
Мужчина чуть прищурился.
— И тебя это задело.
Парень резко повернулся к нему.
— А тебя бы не задело? — в голосе его прорезалась злость. — Эта стерва слишком много на себя взяла. Думает, если строит из себя гордую, то ей все можно. Смотрит сверху, будто все вокруг грязь под ногами.
Мужчина слабо усмехнулся. Не весело. Скорее одобрительно, как человек, который услышал именно то, что хотел.
— Хочешь отомстить? — спросил он спокойно.
Парень даже не задумался.
— Очень.
Ответ прозвучал быстро. Слишком быстро. Значит, ненависть в нем уже успела отстояться и стать чем-то плотным, тяжелым. Мужчина это понял сразу. И именно поэтому его усмешка стала чуть заметнее.
— Хорошо, — сказал он.
— У меня есть одна идея. Но один ты не справишься.
Парень нахмурился.
— О чем ты?
Мужчина откинулся на спинку сиденья, глядя вперед, в темное лобовое стекло. В отражении фонаря его лицо было видно лишь кусками — край скулы, линию губ, холод в глазах.
— О таких, как она, не всегда нужно бить в лоб, — негромко произнес он.
— Иногда достаточно сделать так, чтобы рядом с ней стало пусто. Чтобы люди сами начали отворачиваться. Без приказов. Без шума. Без лишних рук.
Парень слушал, не перебивая. В его взгляде мелькнуло что-то настороженное, но интерес пересилил.
— Ты про что? — тише спросил он.
— Про репутацию, — отрезал мужчина.
— Самое хрупкое, что есть у человека в таком месте. Особенно у девочки, которая думает, что может идти против всех и при этом остаться чистой.
Он сделал короткую паузу, будто пробовал слова на вкус.
— Люди не любят тех, кто лезет туда, куда не надо. А если правильно подтолкнуть, они сами додумают все остальное.
Парень непонимающе смотрел на него еще пару секунд, потом медленно выпрямился.
— Ты хочешь пустить слухи?
Мужчина повернул к нему голову. Взгляд у него был тяжелый, почти ленивый, но от этого не менее опасный.
— Я хочу, чтобы ей стало неуютно дышать в ее же кругу, — сказал он.
— А слухи… слухи для этого подходят лучше всего. Они липкие. От них не отмоешься.
В салоне повисла тишина. За окном моросил дождь. По стеклу сползали тонкие капли, и от этого уличный свет казался размытым, больным.
— И при чем здесь я? — спросил парень.
— При том, что у тебя есть причина злиться, — спокойно ответил мужчина.
— А еще у нас есть Тимур.
При имени Тимура парень заметно напрягся.
— Этот-то здесь при чем?
Мужчина чуть наклонился к нему.
— Люди уже смотрят в их сторону, — сказал он.
— Они спорят, цепляются, крутятся рядом друг с другом. Значит, почва есть. Останется только бросить в толпу нужную мысль.
Он говорил ровно, почти буднично. От этого его слова звучали еще хуже.
— Например, что Аида положила глаз на занятого парня, — продолжил он.
— Да не просто на парня. А на сына одного из самых богатых людей Турции. Таких историй не прощают. Им завидуют, их обсасывают, ими давятся. И очень быстро решают, кто в этой истории лишний.
Парень медленно выдохнул. В его глазах загорелся недобрый блеск.
— Думаешь, сработает?
— Сработает не сразу, — ответил мужчина.
— Но достаточно пары косых взглядов, пары нужных слов, пары людей, которые сделают вид, что им противно. А дальше стая сама почувствует кровь.
Последнюю фразу он произнес тихо, почти без выражения. Но именно от этой спокойной интонации становилось не по себе.
Парень сглотнул и нервно провел ладонью по колену.
— А если Тимур в это не впишется?
Мужчина усмехнулся уголком губ.
— Ему и не нужно вписываться. Иногда достаточно просто стоять рядом, чтобы тебя уже использовали. Особенно если у твоей фамилии слишком большой вес. Остальное за него сделают чужие языки.
Парень задумался. На лице его медленно проступало мрачное удовлетворение. Он явно представлял это: взгляды, шепот за спиной, отстраненные лица, пустое место рядом с ней. Не удар. Не скандал. Хуже. Медленное выталкивание из круга, где еще вчера тебе улыбались.
— Она этого не выдержит, — сказал он почти шепотом.
— Выдержит, — холодно возразил мужчина.
— Но ей будет больно. А мне этого достаточно.
Он наконец вставил ключ в зажигание. Машина тихо ожила, мотор глухо заворчал под капотом. Свет приборной панели лег на его руки бледными полосами.
— Запомни одно, — сказал он, глядя прямо перед собой.
— Не надо торопиться. Самые грязные вещи делаются тихо. Чтобы никто потом не мог ткнуть пальцем и сказать, кто начал первым.
Парень кивнул. На его лице уже не было растерянности. Только гнев и мерзкое, липкое воодушевление человека, которому дали способ ударить побольнее.
Мужчина нажал на газ.
Темный седан мягко тронулся с места и растворился в сырой ночи.
А над городом по-прежнему висела та же вязкая тишина, в которой чужая злость всегда растет быстрее, чем правда.
На Аиду ему, если говорить честно, было плевать.
Она была не целью. Только дорожкой к тем, до кого он действительно хотел добраться. К ее родителям. К их близкому кругу. К тем, кто когда-то жил дальше, как ни в чем не бывало, пока в нем самом годами не остывала злость. Прошло слишком много времени, но ничего не стерлось. Такие вещи вообще не стираются. Они только глубже вживаются под кожу, становятся тише, холоднее и опаснее.
Месть для него давно перестала быть вспышкой. Она стала делом. Почти порядком. Он не хотел шума, не хотел быстрой расплаты, не хотел легкой боли. Нет. Слишком просто. Слишком милосердно. Он хотел, чтобы они рассыпались медленно. По одному. Чтобы каждый день приносил им новый страх. Чтобы они жили и ждали следующего удара, не понимая, откуда он придет.
И начинать решили не с родителей.
С детей всегда проще.
Слабее не телом — слабее там, где человек еще до конца не собран. Девочек ломать легче, это он понял давно. Их проще напугать, проще вырвать из привычной жизни, проще сделать так, чтобы от прежней них осталась только оболочка.
Первой выбрали сестру. Все провернули тихо, без лишнего следа, без лишней суеты. Для всех остальных это выглядело как конец. Как точка, после которой уже ничего не вернуть. А потом девочку просто убрали с глаз, переделали ей жизнь, как чужую вещь, и пристроили туда, где никто не стал бы задавать лишних вопросов.
Самым жестоким было даже не это.
Самым жестоким было то, что ее лишили прошлого.
Не полностью, не грубо — просто выдрали из нее самое важное. Лица, связи, дом, имена. Все, что делало человека собой. Для ее родителей это был удар, от которого не оправляются. Даже если дышат. Даже если утром поднимаются с постели. Даже если продолжают разговаривать с людьми. Внутри после такого все равно остается пустое место, которое уже ничем не заполнить.
Он хорошо это понимал. Поэтому и выбрал именно такой путь.
— И Аида? — тихо спросил парень.
— Аида пока просто часть дороги, — сухо ответил он.
— Но если встанет не туда, где ей положено, станет частью боли.
Парень кивнул. Медленно. Уже без прежней злой горячности. Сейчас в нем было другое чувство — тяжелое, вязкое. Когда понимаешь, что влез во что-то темное, но отступать поздно.
Машина мягко свернула в сторону пустой улицы.
Ночь вокруг сгущалась. Фонари стояли редкими островками света, а между ними тянулась густая, сырая темнота. В такой темноте легко теряются люди. И еще легче — чужие жизни.
Он смотрел вперед и думал не об Аиде, не о мальчике рядом, не о случайных помехах.
Он думал о тех, кто когда-то должен был заплатить.
И о том, что платить они начнут не сразу.
А медленно. Очень медленно.