Эшворд. Закрытый факультет

Выходные в Гравингтоне.

Я иду вдоль задней стены здания — там, где земля внезапно обрывается и уходит вниз, как уходит время: без звука, без предупреждения, не оглядываясь.

Корни деревьев вырываются наружу, словно пытаются удержаться за поверхность, не провалиться вслед за этим молчаливым склоном. Глина здесь яркая, живая, тяжёлая, влажная и упрямая. Небо затянуто плотной серой тканью облаков. Птицы кружат медленно, будто забыли, куда им лететь. Вдалеке ястреб резко ныряет вниз — точное движение, лишённое сомнений.

Ночью здесь иначе. Голос совы расходится по воздуху и, кажется, остаётся висеть между звёздами, как незаконченная мысль.

Я выхожу на край обрыва.
Я на границе — почти там, но пока ещё здесь.
В руках у меня книга в чёрном переплёте. Булгаков. Френдерик оставил её у меня на столе. Он всегда делает это молча, будто книги сами находят дорогу. Я не спрашиваю — он не объясняет.

«Мастер и Маргарита». Я читал её раньше, но теперь читаю иначе — медленнее. Словно текст открывается не сразу, а постепенно. Как рана, которая не зажила.

Сентябрьское утро проникает в кости. Холод деревьев особенный. Он не снаружи — он внутри.
Я вижу, как Маргарита кружит над сонной чащей. Слышу её смех — он будто отражается от каменных стен института, возвращается множеством отголосков, становится чужим.

Когда я закрываю глаза, мне кажется, что здание за моей спиной рушится. Медленно. Без шума. И я остаюсь один среди руин, которых никто не заметил.

Свидетель. Не судья. Не участник. Только тот, кто сможет сказать: это было.

Когда я возвращаюсь к воротам, там уже стоит машина. Директор Каспер. Он часто приезжает в выходные, словно здание зовёт его. Или не отпускает.

Я понимаю его. Иногда тишина рабочих дней слишком шумна, а настоящий покой приходит лишь тогда, когда все уходят.

— Привет, Чарли, — говорит он, приоткрыв окно.

Я отпираю ворота.

— Здравствуйте, директор, — отвечаю я тихо, почти забыв, как звучат слова.

Он проезжает внутрь. Я закрываю ворота. Металл отзывается глухим скрипом.
Машина вдруг останавливается. Каспер выглядывает из окна. Это необычно: он редко возвращает взглядом.

— Чарли, — зовёт он. — Ты ведь играешь в шахматы?

— Играл когда-то, — отвечаю я.

— Составишь компанию?

Я смотрю на него.
Он никогда раньше не предлагал мне этого.
Я киваю.

— Я должен присматривать за воротами, — добавляю я.

Он кивает. Он знает.
Здесь по-прежнему действуют старые правила. Ворота открываются вручную. Никакой автоматики. Никакой спешки.

Он уезжает вглубь здания, а затем возвращается уже пешком. В руках у него шахматная доска.

— Ветер поднимается. Зайдём к тебе.

Я киваю.

Моя комната — пространство между обязанностью и существованием. Небольшая, почти пустая: стол, стул, ширма. Если её отодвинуть — кровать, шкаф и маленький холодильник.

Здесь я работаю. Здесь я живу.
И редко покидаю это место. Раз в неделю, по понедельникам. Тогда приходит Стив. А я иду в город, покупаю продукты, захожу в приют. Собаки встречают меня так, будто я — единственное, что у них осталось. Я приношу им еду и остаюсь с ними немного дольше, чем нужно.

Это и есть моя жизнь.

Каспер расставляет фигуры быстро, уверенно. Мне даже не нужно помогать.

Он делает ход. Я отвечаю. Он почти не думает. Его решения точны, как у человека, который заранее знает исход.

Я думаю долго. Каждый ход для меня — выбор, который нельзя делать поспешно.

— Чарли, сколько тебе лет? — спрашивает он.

Пятьдесят восемь.

— Мы почти одного возраста.

Он делает ход.

— Тридцать лет назад ты уже работал здесь, не так ли?

Я понимаю, зачем началась эта партия.

— Да, — отвечаю я.

— У меня хорошая память на лица, — говорит он. — Хотя мы уже не те.

Я убираю его фигуру с доски. Он удивлён. Это видно.

— Ты помнишь Эмилию? Эмилию Эшфорд.

Я не сразу отвечаю. В груди что-то сжимается — тихо, как если бы старый шрам вдруг напомнил о себе.

— Много времени прошло, — говорю я.

Я не говорю, что помню каждую деталь. Её голос. Её руки. Волосы цвета спелой пшеницы.

— Знаю, у вас с ней была связь, — говорит он.

Я сжимаю коня в руке, готовый раздавить фигурку. Пальцы предательски дрожат.

— Почему вы говорите об этом сейчас?

Он смотрит на доску.

— Меня интересует проект, которым она занималась.

Я поднимаю на него взгляд.

— Об этом проекте вам известно больше, чем кому-либо, — говорю я.

Он слегка сжимает губы.

— Ты думаешь, что то, что произошло... это моя вина?

Я молчу. Это самый точный ответ.

В те годы он был частым гостем Гравингтона. Молодой психотерапевт. Амбициозный. Ему хотелось проникнуть в разум человека — не понять, а разобрать.

Эмилия была другой. Она не стремилась разрушать. Она хотела видеть и исцелять.

Грэвингтон тогда был иным. Не только искусство — наука тоже жила здесь. Их пути пересекались.

Эмилия была беременна. Она не уехала. Осталась. Я так и не понял почему.
Роды начались слишком рано и закончились здесь.

Я делаю ход. Ошибочный.

— Вот я и подловил тебя, — спокойно говорит Каспер. — Шах и мат.

Я киваю. Я бы не проиграл. Просто сегодня игра была не на доске.

— Что стало с ребёнком? — спрашиваю я.

Слова уходят сами.
Я не задавался этим вопросом тридцать лет.

— Не знаю, — отвечает он. — Его отдали родственникам в Европу.

Он встаёт. Собирается уходить.

— И всё-таки, зачем вы заговорили об Эмилии? — спрашиваю я.

Он задерживается у двери и оборачивается ко мне снова, тихо произнося:

— Сегодня ровно тридцать лет... с того дня.

Пауза.

— Я просто вспомнил. Увидел тебя.

Он улыбается легко. И уходит.
Я остаюсь один. Стою неподвижно. Смотрю, как туман оседает на стекле моего окна. Капли медленно стекают вниз, оставляя тонкие следы.

Я думаю о слезах на её лице. О сентябрьском дожде, который встретил меня в тот день...
и, кажется, до сих пор не закончился.