Эшворд. Закрытый факультет

На выходных к нам приехали бабушка и Дик. Получился почти настоящий семейный день — если не считать того, что родители снова сорвались и уехали куда-то по работе. Они всегда уезжали так, будто им срочно нужно спасать мир. Но я не злюсь. За это им платят. И они действительно не умеют жить иначе.

Вечером мы втроём — бабушка, Дик и я — сидели на задней террасе, укрывшись пледами. Небо было низким, тёмным, и казалось, что оно нависает прямо над крышей, как тяжёлая ткань. Воздух был прохладный, пах водой и чем-то хвойным, словно лес подступал к дому и незаметно вдыхал вместе с нами. Вдалеке перекатывались волны, и их звук был похож на дыхание огромного зверя, который спит где-то под поверхностью.

Мой брат устроился под лампой и собирал пазл. Как всегда — сосредоточенно, даже отрешённо. Его пальцы работали медленно и уверенно, будто он знал, куда положить каждую деталь, даже не глядя. Он не разговаривал, не задавал вопросов. Его мир был простым и тихим. Этому дар можно даже позавидовать.

Бабушка сидела рядом, держа в ладонях чашку с чаем. Пар поднимался вверх и растворялся в воздухе. Она не пила сразу — просто держала чашку, словно тепло было важнее самого напитка. В такие моменты она выглядела какой-то вечной.

Это был удобный момент.

— Бабушка, расскажи о Гравингтоне.

Глория посмотрела на меня так, будто давно ждала этого вопроса. Не удивилась, не улыбнулась. Только её глаза стали внимательнее, глубже, и в них появилась та самая тень, которая возникает у людей, когда они мысленно возвращаются туда, куда возвращаться не хочется.

— Детка... — сказала она медленно. — Что именно тебе интересно?

Я почувствовала, как в груди напряглось что-то тонкое и острое, будто натянутая струна. Я чуть понизила голос, чтобы Дик не отвлёкся, хотя он всё равно был в своём мире.

— Те истории, которые ты рассказывала. Про монстров, маски, лаборатории. Про людей, которые перестают быть людьми. Это ведь было не совсем выдумкой.

Она улыбнулась. Загадочно и спокойно. Но улыбка не дошла до глаз.

— Ну, конечно, — произнесла она, будто мы обсуждали старую семейную легенду или забавный случай из молодости.

Я наклонилась вперёд.

— Расскажи.

— Чтобы потом ты влезла туда, куда не следует? — её голос стал строже. В нём появилось железо, спрятанное под бархатом. — Я надеялась, что Гравингтон давно перевернул эту страницу. Шарлотта всё исправила.

Имя Шарлотты прозвучало так, будто бабушка говорила о человеке, который закрыл дверь в горящую комнату, надеясь, что огонь сам погаснет.

— Но теперь там Каспер, — добавила я.

Бабушка кивнула.

— Да. Это звучит тревожно.

Я поймала себя на том, что пальцы вцепились в край пледа.

— Ты знала его?

Она отвела взгляд — не от меня, а куда-то в темноту, туда, где мерцала вода. Словно на поверхности океана искала отражение прошлого.

— Окончив Гравингтон, я осталась в институте. 

— Ты преподавала?

— Да, портретную живопись. Тогда я уже знала, что искусство — это не просто искусство. Мы создавали живые пейзажи, такие, что могли обманывать восприятие. Личностей, существ, что выбирались за пределы бумаги. Это были не рисунки, а иллюзии. Пространства, которые казались настоящими. Люди входили в них глазами, и выходили уже другими.

Она на секунду замялась, словно выбирала слова, чтобы не сказать лишнего. Но потом добавила — уже определённо, без колебаний:

— Определённые световые композиции могли вводить человека в состояние, близкое к гипнозу.

Я моргнула. Она сказала это так буднично, как будто речь шла о варенье, о рецепте пирога, о том, как правильно сушить травы на зиму.

— Продолжай, — прошептала я.

Бабушка посмотрела на Дика. Он продолжал собирать пазл, не поднимая головы. Деталь за деталью, кусочек к кусочку — мир складывался в ровную, понятную картинку.

— В то время Гравингтон был не только творческим местом, — сказала она. — Он был центром притяжения умов. Туда приезжали со всего мира. Художники, исследователи, музыканты, философы. Но главное — крыло нейробиологии. Оно было настоящим сердцем института. Скрытым. И туда допускали не всех.

Она сделала паузу.

— Они приезжали ради одной женщины.

У меня внутри что-то щёлкнуло.

— Эмилия? — спросила я.

Бабушка удивлённо кивнула, словно не ожидала, что я знаю имя.

— Да. Эмилия Эшфорд. 

В голове всё ещё звучало её имя. Оно было красивым и холодным, как стекло. Я сразу вспомнила портрет — тот самый в кабинете. Тёмные цвета, строгие линии, и табличка внизу, где я разобрала имя, но так и не смогла рассмотреть лицо, что удивительно. Будто это лицо нельзя было увидеть.

— Она была гениальной, — продолжала бабушка. — И не только умом. В ней было что-то чистое, редкое.

Бабушка чуть улыбнулась, но в этой улыбке не было радости.

— Она открыла кое-что важное. Туннели между клетками мозга. Связи, которые формируются под воздействием искусства. Она доказала, что творчество — это не просто эмоции и вдохновение. Это физиология. Механика. Химия. Она верила, что искусство может не просто менять человека, а буквально восстанавливать его. Регенерировать тело. Перепрошивать сознание. Возвращать к жизни то, что считалось потерянным.

Я почувствовала, как внутри что-то сдвигается. 

— И Каспер пришёл к ней за этим? — спросила я.

— Да, — ответила бабушка. — У него была идея. Он говорил о потенциале психики. О том, что человек способен на большее, чем то, что ему внушили. Он хотел раскрыть это через искусство.  Но...

Она нахмурилась, и в её лице проступило что-то очень человеческое.

— Но не так, как это делала Эмилия. Его методы были радикальными. Слишком радикальными.

— Она отказалась? — спросила я.

— Сразу. Без колебаний. Эксперименты, которые он предлагал, выходили за границы этики. Он говорил о возможных жертвах так, будто это не люди, а расходный материал. Эмилия не могла так.

Я уже знала, что будет дальше. Но всё равно спросила, потому что иногда нужно услышать вслух то, чего боишься.

— Но они всё равно состоялись?

Бабушка кивнула.

— Шарлотта поддержала его, поверив, что это будет прорыв для института. Она убеждала Эмилию. Говорила о будущем, о возможностях, о том, что мир изменится. И Эмилия согласилась. Возможно, она рассчитывала, что своим непосредственным участием не позволит опытам переступить черту.

Тишина между нами стала плотной. Даже океан будто притих.

— Она умерла? — тихо спросила я.

Бабушка снова ответила кивком.

— Это было во время эксперимента?

— Всё списали на её собственный проект. Эшфорд. На то, что она якобы проводила исследования втайне и не рассчитала риски.

Её голос стал тише.

— Это навсегда осталось загадкой для меня.

Я сглотнула.

— Потому что это был не её проект, — сказала я.

— Именно.

Я почувствовала странное возбуждение. Не радость — нет. Скорее чувство, похожее на азарт, который приходит в момент, когда ты понимаешь: ты стоишь у края чего-то большого.

— Каспер скрыл своё участие.

Бабушка внимательно взглянула на меня, и этот взгляд был не бабушкиным — он был взглядом человека, который знает, чем заканчиваются такие истории.

— И теперь он снова там.

Мы переглянулись. И мне показалось, что между нами прошла невидимая нить. Как будто мы обе поняли одно и то же без слов.

Вдруг её лицо стало жёстким.

— Пообещай, что не будешь вмешиваться.

Я отвела взгляд.

— Не увиливай, — сказала она. — Пообещай.

Я хотела сказать «да». Хотела соврать. Хотела дать ей эту иллюзию спокойствия. Но вместо этого я почувствовала, как внутри поднимается упрямство.

— Родители считают, что это связано с исчезновениями, — сказала я вместо ответа. — Последней пропала преподавательница биологии из Гравингтона.

— Я не вижу связи, — бабушка качнула головой. — Не торопись с выводами.

Я посмотрела на океан, потом на Дика. Он по-прежнему собирал пазл. Будто мир состоит только из кусочков, которые всегда можно сложить в одну картину. Без пустот. Без пропавших деталей.

— Бабушка. А ты сама каким-либо образом связана... с опытами? — вдруг спросила я, как бы опомнившись.

Она почти сразу же закачала головой отрицательно:

— Если тебе интересно, я не была участницей проекта "Эшворд" и не взаимодествовала с Каспиером напрямую. 

— Но откуда у тебя информация?

— Мы неплохо ладили с Эмилией, — она сказала это и слегка отвернулась. Так она делала, когда не желала больше разговаривать. И я не стала навязывать ей более своих распросов. Только единственное следовало уточнить:

— Родители уже говорили с тобой? — спросила я.

— Конечно, — ответила бабушка и усмехнулась.

Я не удивлена. Они всегда на шаг впереди.

— Ты рассказала им то же самое?

Бабушка не ответила. И её молчание было громче любого признания.
Стало понятно: она сказала им больше. Или меньше. Но точно не то же самое.

Родители вернулись к ночи. Я наблюдала из окна, как чёрный «Мерседес» остановился у ворот. Фары скользнули по деревьям, по траве, по стене дома. Мама вышла первой. Отец — следом. Они говорили быстро, напряжённо. Я чувствовала это кожей. Интересно, где они были и чем так взволнованы.

Я легла в кровать. Ночник залил комнату тускло-зелёным светом, и стены стали похожи на лес. Тени от мебели вытянулись, как ветви. Будто я всё ещё снаружи — среди деревьев, где невозможно понять, кто наблюдает за тобой: животное, человек или то, что давно перестало быть человеком.

Завтра мы поедем в город. Бабушка обещала Дику парк технологий в Твинвуде, а потом они уедут. Словно этот дом можно просто оставить. Словно тревога не умеет следовать за людьми.

Иногда я думаю, каким вырастет брат. В его возрасте я уже пыталась понять, как устроен мир. Я задавала вопросы, рылась в книгах, выдумывала версии, искала скрытые смыслы. Он же просто живёт в этом мире — молча и спокойно, будто ему достаточно просто быть. В его карманах я часто нахожу бумажки. Он прячет их так, как прячут сокровища. На них одно и то же имя — Анна.

И, возможно, это самая простая и самая настоящая тайна из всех, что нас окружает.