Эшворд. Закрытый факультет

У каждого здания, как у объекта архитектуры, есть свой собственный характер. Свой нрав и свой способ смотреть на людей. Некоторые строения похожи на молодых собак: они шумные, беспокойные и постоянно требуют внимания. В таких зданиях всегда кто-то спорит, смеётся, хлопает дверьми и оставляет на подоконниках кружки с недопитым кофе. Там нет тайны — только суета и бесконечные переплетения прикосновений. Другие же здания словно родились старыми. Их окна напоминают тяжёлые веки, лестницы — усталые суставы, а стены дышат медленно и ровно, как человек, который слишком много видел и не желает об этом распространяться. Такие здания не шумят. Они умеют молчать так, будто внутри них лежит история, которую однажды пытались зарыть поглубже.

Гравингтон относился ко второй категории. У него была особая тишина — не пустая, а насыщенная. Она не означала отсутствие звука. Она означала присутствие чего-то другого.

Когда мы с Феликсом вернулись туда вечером, университет уже начинал затихать. Днём он притворялся оживлённым местом: студентами, лекциями, смехом, торопливыми шагами и громкими голосами. Но вечером маска спадала, и оставалось только настоящее.

Студенты и сотрудники расходились. Длинные зелёные коридоры постепенно освобождались от шагов и голосов. Свет казался слабее, чем должен был быть, хотя лампы горели так же, как днём. Возможно, дело было не в лампах.

Мне нравятся такие часы. В это время здание возвращается к себе — как человек, который наконец закрывает дверь за гостями и позволяет лицу принять естественное выражение.

Феликс припарковал машину у бокового входа. Он заглушил мотор и посмотрел на меня так, будто я собиралась не на прогулку, а на вскрытие.

— Ты уверена? — спросил он.

Я открыла дверь и вышла, не торопясь. В воздухе было прохладно, но приятно — осень всегда пахнет так, словно мир ещё не решил, готов ли попрощаться с теплом.

— Дорогой мой, — сказала я, — если люди действительно что-то скрывают, они обычно делают это крайне неумело.

Феликс усмехнулся.

— Это ты из опыта?

— Из наблюдений, — ответила я. 

Он кивнул, и в этом движении было то, что всегда было в Феликсе: спокойная готовность всё равно идти вперёд.

Мы вошли в здание. Дверь закрылась за нами тяжело и мягко одновременно — как будто университет вздохнул и запер нас внутри. Коридор встретил нас тишиной. Где-то далеко ещё звучали шаги — редкие, будто случайные. Иногда я ловила едва заметный скрип, словно в глубине здания открывалась или закрывалась дверь. 

Мы медленно шли по коридору, читая таблички на дверях. История искусств. Музыкальная теория. Класс вокала. На стене висели старые афиши студенческих спектаклей. На одной из них была нарисована улыбающаяся маска, и кто-то когда-то дорисовал ей вторые глаза — слишком низко, почти на щеке. От этого улыбка выглядела слегка устрашающей.

Рядом стоял автомат с напитками — древний, пожелтевший, с выцветшей надписью «Coffee». Он был выключен, но экран всё равно светился. На нём медленно, с паузами, появлялась одна и та же фраза:

INSERT COIN.
INSERT COIN.
INSERT COIN.

Никто не вставлял монету. Но он всё равно продолжал просить. Я постепенно начанала принимать странности института как норму.  

Я не ждала столкнуться с самым интересным на поверхности воды. Любая тайна умеет плавать, но предпочитает глубину.

Феликс остановился у старого плана здания. Я заметила это раньше него: некоторые названия были аккуратно заклеены новыми полосками бумаги. Клей уже пожелтел по краям, словно бумагу наклеили давно... но всё равно старались сделать вид, что это произошло вчера. Когда люди хотят обновить информацию, они обычно снимают старые таблички. Когда хотят забыть — просто прикрывают.

Феликс осторожно поддел край бумаги. Полоска, естественно, сопротивлялась. Так, будто она была не бумажной, а кожаной.

Под ней проступили выцветшие буквы:

«Крыло нейробиологии».

В этот момент где-то далеко в здании щёлкнул выключатель, и лампа над нами вспыхнула ярче, словно университет решил: да, теперь можно. Я почувствовала сильное, почти физическое любопытство. Это ощущение приходит ко мне иногда — как тихий звон внутри. Обычно оно означает, что мы идём туда, где лучше бы ничего не трогать.

— Похоже, это крыло больше не используют, — сказал Феликс.

— Или делают вид, что не используют, — поправила я.

Мы свернули в боковой коридор, и здесь лампы горели через одну. Свет ложился на стены пятнами, как будто пространство было покрыто синяками. Воздух стал холоднее. Не так, как бывает от сквозняка — скорее так, как бывает в комнате, в которую давно не входили.

Мне показалось, что стены несут на себе молчаливую тень памяти. Чем старше здание, тем больше воспоминаний оно прячет. И тем больше лжи впитывают его коридоры. Университеты вообще умеют лгать красиво: они называют это традицией.

В конце коридора стояла стеклянная перегородка. На ней висела табличка:

Temporary renovation. Access restricted.

Буквы выглядели свежими. 

Я внимательно посмотрела внутрь. За стеклом было пусто, но пустота выглядела организованной. 

— Странный ремонт, — сказала я. — Ремонт всегда оставляет хаос, мусор, следы жизни. А здесь всё выглядит так, будто кто-то пытался отремонтировать не помещение...

Я сделала паузу.

— ...а память.

Феликс молча посмотрел на табличку. Потом на меня. Потом снова на табличку.

И вдруг я заметила: на стекле под ней был отпечаток ладони. Старый, почти невидимый. Будто кто-то однажды прижался сюда, чтобы убедиться, что дверь всё ещё закрыта.

Феликс тоже это заметил. Его взгляд стал внимательнее, а лицо — жёстче. Он всегда менялся так, когда понимал, что история перестаёт быть игрой.

Рядом была дверь. Он попробовал ручку, и та легко повернулась. Когда дверь закрыта, это значит, что кто-то пытается защититься, но если дверь открыта — это значит, что кто-то уверен, что никто сюда не войдёт.

Но мы вошли.

Комната оказалась небольшим кабинетом. Стол. Шкафы. Полки с пустыми папками. Стенд на стене. Ничего примечательного. Пыль лежала на поверхности так ровно, будто время аккуратно раскладывало её год за годом, не торопясь, как терпеливый архивариус. 

— Здесь кто-то был, — сказала я, заметив отпечатки пальцев на столе.

Феликс подошёл ближе. 

И вдруг я увидела портрет на стене напротив. Он сразу же завладел мной. Не потому, что был красивым. Скорее потому, что он был слишком живым для этой комнаты, оттого казался неуместным.

Я подошла ближе. Женщина на портрете была молодой. Её волосы мягкими золотистыми волнами лежали на плечах, лицо казалось удивительно спокойным, почти безмятежным. Но глаза... Иногда на портретах художнику удаётся поймать не выражение лица, а саму судьбу. И мне показалось, что это был тот самый случай. Эти глаза смотрели так, будто знали: жизнь закончится резко. Не по сценарию и не в том месте, где человек заслуживает умереть.

Под рамкой висела узкая табличка. Феликс прочитал её вслух:

— Доктор Эмилия Эшфорд. Заведующая кафедрой нейробиологии. 1966–1996.

Он немного помолчал. И, как человек, который не любит произносить вслух плохие новости, добавил:

— Погибла во время несчастного случая в ходе эксперимента в рамках проекта «Эшфорд».

Я оглядела комнату.

— Странно.

— Что именно? — спросил Феликс.

— Если она была главой кафедры и погибла трагически... её портрет должен висеть в центральном холле. Там, где студенты проходят каждый день. Там, где память становится официальной.

Я снова посмотрела на портрет.

— А это место... похоже не на память, а, скорее, на наказание.

Феликс кивнул.

— Словно они прячут её здесь.

— Нет, — сказала я. — Они прячут не её.

Я не знала, почему это говорю, но слова были точными, как лезвие.

— Они прячут то, что с ней связано.

В таких историях всегда прячут не человека. Прячут след.

Феликс ничего не ответил. Он подошёл к столу и достал папку. Внутри лежала старая газетная вырезка. Бумага была настолько тонкой, что казалась кожей, высохшей на воздухе.

Он быстро прочитал текст, и вдруг его взгляд остановился.

— Агата...

Это тон означал, что Феликс только что нашёл ниточку.

Он прочитал одну строку вслух:

— Эмилия Эшфорд оставила после себя новорождённого сына.

Сына. Слово прозвучало так, будто его произнесли не мы. Будто оно выскользнуло из комнаты само.

И в тот же момент где-то за стеной раздался звук — короткий, почти смешной. Как будто упал маленький металлический предмет. Монета у автомата или вроде того.

Я вздрогнула. Феликс поднял голову.

— Ты слышала?

— Да.

Мы оба молча посмотрели в сторону двери. Но за ней в упстоте коридора было только молчание.

Я снова взглянула на папку в руках мужа. Появилось резкое желание, или даже необходимость, уходить прямо сейчас.

— Здесь нет имени? — спросила я.

— Нет.

— И где же он теперь?.. — тихо сказала я.

Словно сама комната ждала, что я спрошу об этом. Словно портрет на стене слушал нас. Словно пыль на столе вдруг стала чем-то большим, чем просто пыль.

Феликс аккуратно закрыл папку и, не торопясь, стёр отпечатки пальцев с обложки.

— Думаю, — сказал он, — именно это нам и предстоит узнать.

Я ещё раз взглянула на портрет. Иногда прошлое прячется не потому, что его хорошо спрятали. А потому что никто не решается на него посмотреть.

Мы вышли из кабинета молча и мы оба понимали, что нашли не ответ. Мы нашли вход в историю.

Коридор встретил нас той же приглушённой тишиной. Я ещё раз оглянулась на стеклянную перегородку с табличкой о ремонте. Теперь она выглядела иначе. Не как строительная формальность, а как предупреждение, написанное чужой рукой и оставленное специально для нас: сюда не стоит заходить.

Мы сделали несколько шагов, когда впереди послышались шаги. Навстречу нам шёл мужчина — высокий, стройный, в тёмной рубашке. Он двигался спокойно, почти бесшумно, словно был частью этих коридоров. 

— Добрый вечер, — произнёс он, приближаясь.

Голос у него был мягкий, располагающий, с лёгкой хрипотцой. Голос человека, который умеет говорить так, будто предлагает чай, но на самом деле предлагает молчание.

Феликс ответил первым:

— Добрый вечер.

Мужчина на секунду перевёл взгляд за нашу спину — туда, где оставались стекло и табличка о ремонте.

Это был короткий, но точный взгляд. Он видел не просто коридор. Он точно знал, где мы только что были.

— Вы ищете что-то конкретное? — спросил он.

Фраза звучала как забота. 

— Скорее пытаемся разобраться в планировке, — сказала я.

Он слегка улыбнулся.

— Понимаю. Это здание иногда ведёт себя как лабиринт.

Он сделал паузу.

— Особенно для тех, кто не знает его прежнюю историю.

Я отметила это слово. «Прежнюю». Феликс тоже.

— Здесь раньше был другой факультет? — спросил он.

Мужчина снова посмотрел на нас. В его взгляде появилось что-то новое. Как будто он мысленно решал: стоит ли нам доверять.

— Да, — сказал он спокойно. — Когда-то.

Он протянул руку.

— Грегори.

Феликс пожал её.

— Феликс, — представился он. — А это моя жена, Агата. Наша дочь поступила в этот институт.

Я кивнула:

— Очень приятно.

Грегори посмотрел на меня чуть дольше, чем обычно при знакомстве. Не как мужчина смотрит на женщину. Его взгляд был пронзительным, точным. Как если бы хирург смотрел на инструмент. Как будто он пытался понять, можно ли сломать меня, и насколько громко я буду трещать.

У меня возникло странное ощущение, будто он слышит моё дыхание. Даже удары сердца.

— Вам нравится университет? — спросил он.

— Он производит впечатление места с богатой историей, — ответила я.

Грегори слегка наклонил голову.

— Иногда университеты похожи на старые библиотеки. Самые интересные книги в них редко стоят на виду.

Я почувствовала лёгкое напряжение. Потому что в этой фразе было слишком много правды и моих собственных мыслей.

Грегори тем временем снова перевёл взгляд на стеклянную перегородку.

— Это крыло давно не используется, — сказал он мягко. — Там осталось очень мало того, что может заинтересовать посетителей.

Я услышала в этих словах не информацию, а совет. Иногда люди говорят вещи не для того, чтобы сообщить их. Иногда они проверяют, насколько вы послушны.

— Мы просто осматривались, — сказал Феликс.

— Понимаю.

Грегори слегка улыбнулся.

— Любопытство — редкое качество. Его стоит беречь.

Он сделал небольшую паузу.

— Хотя иногда оно приводит в весьма неожиданные места.

И в этой паузе было слишком много смысла. Как будто он хотел добавить что-то ещё. Например: «и иногда оно убивает». Но он не сказал этого, потому что умел оставлять слова невысказанными. 

Мы попрощались. И когда мы уже направлялись к лестнице, я невольно оглянулась. Грегори всё ещё стоял в коридоре. Он был неподвижен, словно темнота держала его за плечи. Словно он перестал быть человеком, и стал частью декорации.

И вдруг мне пришла странная мысль: возможно, он и правда был частью здания. Как трещина в стене. Как скрытый проход. В любом случае, любопытство во мне возростало.

Когда мы повернули за угол, я тихо сказала:

— Феликс... этот человек...Он ведь точно знал, откуда мы идём?

Феликс пожал плечами.

— Он здесь работает. Наверное, просто заметил, из какого коридора мы вышли.

— Возможно.

Я на секунду задумалась.

— И всё-таки... он говорил о старом факультете так, словно хорошо его помнит. Но он выглядит слишком молодым, чтобы застать те годы, о которых шла речь.

Феликс кивнул.

— Тогда стоит спросить его об этом.

Он открыл передо мной дверь.

— Но не сейчас. У нас даже удостоверений с собой нет. Подходить к человеку и начинать расспросы в пустом университете выглядело бы неразумно. Нет оснований.

— Как будто разум когда-нибудь останавливал людей, — сказала я.

Мы вышли на улицу. Вечерний воздух обдал нас осенней свежестью. Небо потемнело. Где-то вдалеке проехала машина, и её фары на секунду высветили окна университета.

Здание Гравингтона за нашей спиной выглядело безмятежно. Почти невинно. Я обернулась лишь на секунду и прислушалась к знакомому внутреннему ощущению — тому самому тихому звону, который всегда означал одно и то же. Я обернулась лишь на секунду и увидела: одно окно на третьем этаже было освещено. Только одно. Свет в нём был яркий, приглушённый.

Мы близко.

— Позвоним Мэрилин? — спросил Феликс, словно прочитав мои мысли.

Я улыбнулась.

— Думаю, она будет рада узнать, что в этой истории появился ещё один подозрительный персонаж.

Я сделала паузу.

— Помимо Каспера.