Эшворд. Закрытый факультет

В художественной галерее Твинвуда висит репродукция «Венеры и Марса» Сандро Боттичелли. Я останавливаюсь перед ней дольше, чем это обычно делают посетители.

Стефания, моя сестра, задерживается лишь на мгновение. Её взгляд скользит по полотну вежливо, без привязанности, как по лицу человека, с которым тебя познакомили на семейном ужине. Затем она уходит дальше, к другим залам, а я остаюсь.

Боттичелли всегда привлекал меня особой ясностью жестов. Его персонажи будто знают больше, чем готовы сказать. Они не объясняют себя — они существуют, и этим уже ставят тебя в неловкое положение. Их молчание весит больше, чем слова.

Венера смотрит на Марса. Её взгляд тихий и внимательный. В нём нет триумфа — только понимание. Она не побеждает его. Она просто знает, что победа не всегда требует войны. Иногда достаточно дать врагу уснуть.

Иногда мне кажется, что этот взгляд напоминает мне мою мать. Ту самую.

Бледная кожа, тени под глазами, тяжёлые золотистые волосы, которые лежали на её плечах густыми спиралями, почти как маленькие змеи, лениво переползающие с места на место.

Я мысленно воссоздаю её руки в своём представлении. Тонкие пальцы. Ногти всегда коротко подстрижены, будто она боялась лишнего.

Марс спит. Его тело расслаблено лишь на первый взгляд. В напряжённых мышцах угадывается память о войне — как будто даже сон не способен полностью стереть её. Его веки лежат на лице тяжёлыми занавесками.

Он похож на человека, который притворился беззащитным. Или на того, кого слишком долго убеждали, что борьба бессмысленна.

Фавны — маленькие рогатые существа с козлиными лапами — играют рядом, словно дети возле огромного уставшего зверя. Один из них трубит в раковину прямо у уха бога войны. Звук должен быть пронзительным, но Марс не просыпается. Его сон глубже любого шума.

Другие фавны уже нашли себе развлечения. Один примерил огромный шлем Марса. Шлем съезжает ему на глаза, превращая его в нелепую карикатуру на воина. Другой вытаскивает из-под руки бога нагрудный панцирь.

Кажется, что бог войны обезоружен. Но это лишь иллюзия. Оружие никуда не исчезло — оно просто временно перестало быть нужным. Война не умирает. Она лишь ждёт, когда её снова позовут.

Я думаю о том, что любовь, возможно, действительно побеждает войну. Но куда чаще она её усыпляет.

После выставки мы со Стефанией заходим в небольшую кофейню-пекарню «Honey & Rye» на углу, в центре. Время обеда. Здесь пахнет корицей, горячим тестом, кофейными зёрнами и тихим человеческим присутствием, которое не требует объяснений.

Я сразу замечаю Шерифа.

Мэрилин сидит у окна и разговаривает по телефону. Её кофе стоит перед ней нетронутым — скорее как реквизит, чем напиток. Когда человек делает так, это всегда означает, что разговор требует полной сосредоточенности.

Её голос я не слышу, но вижу паузы. Вижу, как она слушает. Как уже готова встать и уйти, но никак не решается.

Я приветствую её коротким кивком. Она отвечает тем же жестом. Спокойно и без улыбки. Не дружелюбно и не враждебно. Мэрилин подозревает почти каждого, а потому её взгляд распределяет недоверие равномерно — на всех, включая меня.

— Мама спрашивала, приедешь ли ты на День благодарения, — говорит Стефания, осторожно размешивая сахар. Ложечка звенит о стенки чашки от её слишком аккуратного движения. — Она расстроилась, что тебя не было на нашем семейном празднике.

Я смотрю на неё, и уголки моих губ едва заметно поднимаются в понимающей улыбке.

Семейные ожидания — любопытная форма привязанности. Они почти всегда сильнее реальных отношений. Иногда мне кажется, что семьи держатся не на любви, а на страхе разочаровать тех, кто однажды назвал тебя своим.

— Я постараюсь, — говорю я.

Стефания принимает этот ответ так, будто он означает больше, чем я на самом деле сказал. Её всегда утешала сама возможность надежды. Некоторые люди питаются ею так же, как другие питаются хлебом.

После короткой трапезы я провожаю её на поезд.

Железнодорожная станция за городом. Платформа почти пуста. Осенний воздух пахнет металлом и влажной древесиной. Ветер тянет за рукава, как ребёнок, которому скучно.

Когда поезд увозит Стефанию, мне остаётся только дорога в Гравингтон. По пятницам во второй половине дня я работаю со студентами. Некоторые считают это консультациями. Другие — терапией. Некоторые называют это спасением, потому что им необходимо придать смысл тому, что с ними происходит.

Я же предпочитаю не давать этим встречам названия.

Я въезжаю на территорию Гравингтона и оставляю машину у распахнутых ворот. Несколько студентов и преподавателей проходят мимо. Они здороваются. Люди всегда чувствуют необходимость проявить вежливость к тем, кто, как им кажется, способен их понять.

Я замечаю Чарли.

Он стоит в тени, прислонившись к стене, словно пытается стать частью здания. Он не смотрит прямо на меня, но я чувствую его внимание отчётливо. Книга в его руках — прикрытие.

Я поднимаюсь по ступеням и снимаю пиджак. Ткань тяжело ложится на руку. Остаюсь в одной рубашке.

Внизу ещё шумно, занятия только закончились. Студенты перемещаются между аудиториями, обсуждают музыку, репетиции, планы на вечер. Их голоса перемешиваются, как вода в мутной реке. Это напоминает мне поток — хаотичный, но в сущности безобидный. Большинство из них даже не понимают, насколько легко утонуть в собственной молодости.

Я прохожу через эту толпу быстро, почти не касаясь её.

Лестница, ведущая к моему кабинету, неожиданно тихая. Здесь воздух становится другим — более плотным, более неподвижным. В таких местах люди начинают слышать себя, и это всегда делает их нервными.

У двери уже сидит Симона. Она пришла раньше назначенного времени. Это происходит почти всегда.

Я останавливаюсь на секунду, рассматривая её.

Некоторые люди несут свою тревогу так же заметно, как запах духов. Она сидит ровно, но в её позе есть напряжение, которое невозможно спрятать. Её пальцы сжаты слишком сильно. Она старается выглядеть собранной, но тревога всё равно просачивается наружу — как вода через трещину в стакане.

Она поднимает глаза. И оживляется, заметив меня.

Я киваю ей.

— Прошу.

Она встаёт и проходит в мой кабинет. Я захожу следом и с тихим шумом закрываю за нами дверь. Почти окончательно.

Она поворачивается ко мне лицом, а затем бросается вперёд и крепко обнимает меня.

Сегодня вся моя вторая половина дня принадлежит ей.

И я почти уверен, что она ещё не понимает, насколько это взаимно.