Эшворд. Закрытый факультет

В моих руках маска из папье-маше. Пожалуй, это мой любимый материал: в нём есть что-то одновременно детское и зловещее. Бумага, размоченная в воде, слой за слоем превращается в чужое лицо, а потом высыхает и становится твёрдой — будто у неё всегда была собственная кожа.

Тим Боуи вручает её мне последней.

Красный дьявол.

Гладкая поверхность, чуть шероховатая по краям. Два длинных рога, вытянутых вверх и соединённых на самом конце — словно две линии, которые долго тянулись друг к другу сквозь пустоту и всё-таки встретились. Я провожу пальцем по изгибу одного из рогов, и кажется, будто под пальцами шевелится не бумага, а чужая, высохшая плоть.

Рядом уже стоит Сэм — мой сокурсник с гончарного отделения. А ещё его выбор, как и мой, пал на театр. Сейчас Сэма почти невозможно узнать. На голове его мягкий чёрный балахон, вытянутый в длинный клюв. На месте глаз — круглые стеклянные отверстия, за которыми блестит тьма.

Ворон.

Он смотрит на меня молча, и мне кажется, что его взгляд действительно стал птичьим: внимательным, неподвижным, чуть насмешливым, как у существа, которое привыкло наблюдать за чужими бедами с высоты.

Тим поднимается на сцену.

— Я хочу, чтобы они направляли вас... — объявляет он, широко раскидывая руки, будто собирается обнять весь зал. — Так слушайте же! Я заклинаю: пусть эти маски пробудят в вас скрытую доселе силу и сделают её видимой и необратимой.

Он проходит между рядами.

— Отдайтесь ей. Перестаньте быть собой! Мы в театре. В этом зале больше не останется людей, когда вы наденете маски.

Он щёлкает пальцами.

— Ну же. Камон!

И жестом велит нам перевоплощаться.

Сам Тим надевает свою маску — бледное, почти лишённое выражения лицо из папье-маше. Оно кажется странно спокойным, как лицо человека, который видел слишком многое и однажды просто перестал удивляться ужасу.

Когда он говорит, голос звучит приглушённо.

— Кто хочет попробовать?

Сэм подскакивает первым.

Следом Симона.

Ворон и кошка с орлиным клювом.

Я устраиваюсь поудобнее в кресле. Мне действительно интересно, что из этого выйдет.

Свет гаснет. Тим оставляет лишь несколько софитов — тусклый, почти мрачный свет, который не освещает сцену, а скорее вырезает из темноты отдельные кусочки пространства, как ножом. Из колонок доносится ветер и карканье птиц, будто где-то за стенами театра распахнулась сырая, бесконечная ночь.

Сцена будто слегка покачивается — или мне только кажется. И вдруг вся эта постановка начинает выглядеть слишком настоящей, словно мы случайно оказались внутри древнего ритуала.

Сэм накидывает чёрный плащ. Симона остаётся в своём полосатом свитере, только на пальцах у неё поблёскивают когти. Перстни.

Тим хлопает в ладони.

— Начинаем.

— Отчего посмела ты, безродная кошка, притворяться птицей? — мрачно начинает Ворон, двигаясь к ней.

Его голос неожиданно глубокий, театральный, будто он не просто играет, а вспоминает то, что однажды уже случилось.

Симона не двигается.

— То, что непонятно твоему птичьему уму, может быть правдой, — отвечает она почти шёпотом. Её голова медленно качается из стороны в сторону — как у животного, которое прислушивается к далёкому зову.

— Чем не угодило тебе твоё тело, твоя сущность?

Ворон смахивает плащом прямо перед её лицом.

— Ты можешь исковеркать себя, но птицей тебе не быть. Не вырастить крыльев.

Он делает резкий жест — и кошка падает на колени. В следующий миг мне кажется, что на её орлином клюве действительно блестит влага от слёз.

— Хотя у меня нет крыльев... — говорит она сквозь плач.

Голос ломается.

У меня по спине пробегают мурашки. Это слишком реалистично, слишком живо.

— ...мой клюв сильнее твоего, жалкий ворон.

Она поднимает голову.

— И кроме того, я умею нападать тогда, когда ты не ждёшь.

Она начинает смеяться — неровно, нервно, почти безумно, как смеются те, кто уже не боится быть уродливым.

Ворон отступает на шаг. Он действительно напуган.

Свет гаснет на секунду. А когда снова загорается — кошка уже за его спиной. Перстень у самого горла, готовый вонзиться.

— Стоп! — кричит Тим.

Сцена заканчивается.

В зале раздаются аплодисменты. Я тоже хлопаю несколько раз. Они были хороши.

Симона, которая в жизни кажется простодушной, на сцене вдруг становится пугающе убедительной, словно под её кожей всегда жило что-то другое.

Следующими выступают Металлический бык и Время.

Они спорят о силе. Физическая сила выглядит убедительно... но всё же кому из нас тягаться со временем?

Третья сцена вызывает смех.

Домовой спорит с тарелкой супа, которая отчаянно пытается себя продать. Домовой находит тысячу причин, почему суп — это зло. В конце концов он сдаётся и съедает всю тарелку. И тут его немедленно тошнит. Очень правдоподобно, почти до мерзости.

Тим наблюдает за нами из-под своей маски молчаливого человека. Потом медленно поднимает руку. Сначала указывает на меня... потом на кого-то в другом конце ряда.

Я выхожу на сцену.

Странное ощущение — будто маска действительно делает что-то с телом. Будто завладевает мной. Красный дьявол. Во мне поднимается тяжёлая, почти ленивая властность, как будто кто-то старый и терпеливый просыпается внутри и улыбается без причины.

А передо мной стоит она. Кассандра. Её маска — серебристая луна.

Она смотрит на меня так, словно видит сквозь бумагу, краску, кожу и кость. Как будто я прозрачный.

Свет гаснет. Хлопок. Красный софит вспыхивает и пробуждает новый поток энергии. Луч белого света падает на неё — и она поднимает голову. И говорит не своим голосом:

— Что скрывает Гравингтон?

Голос негромкий, но в зале сразу становится тихо.

— Что скрывает мой отец? — говорит она и делает шаг вперёд, будто влезая мне в голову. — Ведь это он Дьявол, а не я...

Я даже не уверен, играет ли она. Но подхватываю:

— Тот, кого Бог наделил умом, способен отыскать ответы внутри себя самого, — отвечаю я и сажусь на стул, закидывая ногу на ногу, словно закрываясь от неё. — Только серые призраки приходят ко мне с вопросами.

Луна оказывается рядом мгновенно. Она наклоняется надо мной и вдруг занимает всё зримое пространство — становится всеобъемлющей, затягивающей, как ночное небо, в котором нет ни звёзд, ни выхода. Она завладевает и мной, и я чувствую, как меня выворачивает, моё тело ломается, как чужое, позвоночник выгибается, я смотрю на неё напуганно, как смотрят дети на страшную куклу, которая внезапно ожила.

— Я вижу твоё отражение в своих глазах, — говорит она жутким голосом. — Два белых спила.

Она говорит тихо. Почти шёпотом. Словно только для меня.

— Ты носишь маску дьявола. Напускное величие. Но ты не стоишь и мизинца того, кого восхваляешь.

Её пальцы впиваются мне в плечо, словно пускают корни под моей кожей. Я ищу, что ответить, но язык мой не слушается, а она продолжает — низким, ломающимся голосом:

— Я знаю, что ты скрываешь.

Слова падают одно за другим.

— Я знаю, зачем ты уезжаешь в город на выходных. И я знаю, где ты проводишь ночи.

У меня холодеет спина. То, что она говорит, слишком точно, чтобы быть ролью.

— Я знаю, что он уничтожит тебя раньше, — она наклоняется ближе и шепчет мне на ухо. — Он выпотрошит тебя, когда я буду светить ярко.

Тишина в зале становится почти болезненной.

— И ты будешь лежать... холодный. Брошенный, — она смотрит прямо мне в глаза и делает паузу. — Ты будешь умолять меня. Но я останусь лишь спилом в глубине твоих мёртвых глаз.

Её пальцы хватают мои рога. Маска срывается одним рывком нечеловеческой силы.

Я смотрю на неё в шоке. В её глазах странный, нечеловеческий свет, словно разум Кассандры погряз в тумане, и себе самой она не принадлежит. А вот маска будто улыбается, и мне кажется, что она действительно подмигивает мне, побеждённому, как старая ведьма, довольная своим проклятием.

Хлопок.

Свет вспыхивает. Тим аплодирует. Зал тоже.

— Великолепно, — говорит Тим. — Чуть не поверил!

Кассандра моргает и хмурится, будто только что проснулась.

— Что это было, чёрт возьми?.. — шепчет она и быстро уходит со сцены. Я же встаю медленно; мне нужно чуть больше времени, чтобы вернуться к себе.

Аплодисменты постепенно стихают.

Я стою с маской в руках и думаю только об одном:

как много она знает?