Эшворд. Закрытый факультет

Феликс припарковал машину у низкой ограды, и я первой заметила: дом Миши Коллинз выглядел так, будто его не выбирали, а просто получили, как временную оболочку, где не планируют оставаться надолго.

Пасмурное небо нависало над крышей тяжелым свинцом. Воздух пах влажной землей и травой, и где-то вдалеке кричала птица — коротко, тревожно, будто предупреждая.

Родители Миши приехали в Твинвуд сегодня утром. Мы встретились у входа и вместе вошли внутрь.

Джон Коллинз держался так, как держатся мужчины, привыкшие быть опорой — даже когда внутри уже давно образовалась трещина. Пожилой, худощавый, с резкими скулами и тяжелыми веками. Он выглядел усталым, словно не спал несколько суток, но заставлял себя стоять прямо.

Эмма Коллинз была другой. В ней не было внешней слабости вовсе. Даже её траурная строгость казалась продуманной: аккуратные волосы, спокойное лицо, идеально ровный голос. Но я знала такие лица. Это не спокойствие — это броня. Женщина, которая держится за жизнь зубами, чтобы не утонуть.

Мы вошли в дом.

И сразу же ударило ощущение... пустоты. Не бытовой пустоты — не той, когда просто не расставили мебель. А пустоты человеческой. Будто здесь никто не жил по-настоящему.

Зато было другое.
Растения.

И они были повсюду. На подоконниках, на полках, на полу, на специальных стойках. Маленькие деревья в горшках, лианы, странные стебли с красноватым отливом, суккуленты, травы, названий которых я бы не вспомнила даже под пыткой. Некоторые листья уже начинали желтеть, некоторые — опускались, будто уставшие держать себя вертикально.

И в этом зелёном изобилии было что-то болезненное, даже трагическое: природа отчаянно цеплялась за жизнь там, где человек исчез.

— В Гравингтоне она преподавала растениеводство и биологию, — сказал Джон Коллинз, остановившись посреди гостиной. Его голос звучал низко и глухо, словно он говорил сквозь толщу воды. — Точнее... она даже не успела начать.

Он произнес последнюю фразу с таким горьким надломом, что у меня внутри всё болезненно сжалось.

— Миша переехала в Твинвуд в июле, верно? — спросила я, стараясь держать голос ровным.

Эмма ответила сразу, словно ждала этот вопрос.

— Верно. Мы очень не хотели, чтобы она уезжала из Нью-Йорка... — она чуть замолчала, будто проверяя себя на прочность. — Но разве мы могли ей запретить? Она взрослая девушка.

Эмма говорила мягко. Даже красиво. Но её руки выдавали правду: пальцы были сцеплены слишком крепко, так, словно она держала ими собственные внутренности, чтобы те не рассыпались на пол.

Я видела это множество раз.

Некоторые люди плачут, когда теряют. Другие — становятся камнем. И этот камень может выдержать всё... пока в один момент не превращается в песок.

Феликс тем временем уже начал осмотр — молча, как он умел. Его движения были спокойны, выверены. Но взгляд был цепким, как у охотника.

— У вас были взяты билеты на эти даты заранее? — спросил он, почти не поднимая головы.

Джон коротко кивнул.

— Мы планировали навестить Мишу. Убедиться, что ей здесь хорошо. Что она... не одна. — Он сглотнул. — Кому она успела не угодить?

Последние слова он произнес с почти детской растерянностью. Как будто всё происходящее не укладывалось в его представление о мире. Как будто его разум отчаянно искал логику там, где логики не было.

И эта боль — не крик, не слёзы, а тихая, выжженная безысходность — тронула меня сильнее, чем любые истерики.

Я подошла ближе и осторожно положила ладонь ему на плечо.

Оно было тонким. Хрупким.

Мне вдруг показалось, что этот мужчина — тоже один из тех увядающих растений, которых так много в этом доме.

Я посмотрела ему в лицо. Хоть он и не мог увидеть моего взгляда, я знала: люди всё равно чувствуют, когда на них смотрят с искренностью.

— Мы обязательно это выясним, — сказала я тихо.

Джон кивнул, будто принял моё обещание как последнее спасение.

Эмма достала фотографию. Пальцы её дрожали, но дрожь была почти незаметной — спрятанной, как тайная трещина под лаком.

Я взяла снимок.

На фото была девушка со светлыми волосами и улыбкой Моны Лизы — той самой улыбкой, в которой скрывается целая вселенная, но ни один человек не может до конца понять, что именно она означает.

Глаза Миши были большими, тускло-голубыми. И взгляд... живой. Такой, каким смотрят люди, которые умеют радоваться тихо. Без демонстрации.

Она казалась мне человеком, который способен сидеть в одиночестве среди растений и быть счастливым.

И именно поэтому мне стало особенно страшно.

— Растения увядают без должного ухода, — произнес Феликс, осматривая горшки и землю. Он говорил спокойно, но я знала: он уже сделал вывод.

Я тоже его сделала.

Почва во многих горшках была сухой. Вода в поддонах давно испарилась. Некоторые листья почернели по краям.

— Она привезла большую часть растений из Нью-Йорка, — сказала Эмма. — Она всегда была такой. Растения — её жизнь. Она могла часами говорить о почве, о корнях, о том, как растения чувствуют мир.

Её голос впервые дрогнул.
И я поняла: ей больно говорить о собственной дочери в прошедшем времени.

Я наклонилась к одному из растений — странному, с тонкими длинными листьями, похожими на пальцы. Потрогала землю.

Сухая. Забытая.

И тогда я произнесла то, что думала. Но тихо — почти шепотом, чтобы услышал только Феликс.

— Существует гипотеза, что растения привязываются к хозяину. И когда он исчезает... они начинают умирать вместе с ним.

Феликс чуть повернул голову в мою сторону, но ничего не сказал. Его лицо стало жестче.

Эмма смотрела куда-то в угол комнаты, будто избегала взгляда на цветы.

— Мы с мужем собираемся пообедать, — сказала она вдруг. — Вы останетесь здесь?

— Мы увидели достаточно, — произнес Джон, будто не желал больше находиться в этом месте ни секунды.

И мы вышли.

На улице воздух показался холоднее. Даже ветер был другим — более резким и настойчивым. Дом остался за спиной, но ощущение пустоты, как запах, тянулось следом.

Эмма и Джон ушли по дорожке, держась рядом, но не касаясь друг друга. Два человека, которые боятся разрушить друг друга одним прикосновением.

Мы с Феликсом сели в машину.

Он завел двигатель, но не тронулся. Его пальцы лежали на руле, и я заметила, как напряжены суставы.

Феликс смотрел на дом. Долго.

— Так странно, — наконец сказал он.

— Что именно? — спросила я.

— Я понимаю, Миша пропала слишком быстро после приезда. Но всё-таки... — он медленно выдохнул. — Её дом совершенно не обжит. Тебе не показалось?

Я задумалась.

— Немного, — призналась я. — Словно дом не до неё, а для растений.

Феликс кивнул, не отрывая взгляда от окон.

— Я не нашел рабочего места. У неё ведь должно было быть место для работы. Стол. Лампа. Книги. Хоть что-то.

И в этот момент у меня внутри щёлкнуло.

Фотография.

Та самая фотография, которую держала Эмма.

Я выпрямилась.

— Слушай, Фил... ты прав.

Он посмотрел на меня.

— Миша отправляла родителям фото. Селфи. Она сидела за столом из дерева. Скорее всего дуб — характерная фактура, плотные прожилки. И подпись: «Обживаюсь в новом доме».

Я почувствовала, как во мне поднимается неприятное, ледяное ощущение.

— Но этого стола в доме не было, — сказала я.

Феликс прищурился.

— Именно. Там не было ни одного рабочего стола. Квартира выглядит пустой. Как склад для растений и место для ночлега. Но...

Он поморщился, открыл дверь машины и вышел.

Я вышла следом.

Мы снова подошли к калитке. Дом выглядел еще более тихим, чем до этого.

Мы вошли на территорию.

Феликс пошел за дом — уверенно, будто его туда тянула логика, а не интуиция. И вскоре он позвал меня.

Я ускорила шаг.

И замерла, достигнув мужа.

За домом возвышался дуб. Огромный. Старый. Такой, который видел больше человеческих историй, чем любой священник.

С дороги его почти не было видно — крона скрывала всё.

Но когда подходишь ближе...

На одной из толстых ветвей находилась маленькая деревянная постройка.

Домик.

У меня перехватило дыхание. Это выглядело так неожиданно, так странно и одновременно... так лично, будто мы вдруг нашли след самой Миши.

— Домик на дереве, — прошептала я с непроизвольным восторгом. — Ты гений, Фил.

Феликс не улыбнулся.

Он смотрел вверх, оценивая высоту.

— Как же она поднималась туда?

Мы огляделись. Никакой лестницы. Никаких ступеней. Только кора, трава и холодная тень от ветвей.

Феликс начал искать что-то рядом — крюк, механизм, веревку. Он двигался быстро, но собранно. И вдруг я почувствовала, как по моему плечу скользнуло что-то грубое. Веревка.

Я повернулась. Она свисала с ветви, почти незаметная среди листвы.

Я взяла её пальцами и потянула.

И с тихим шелестом, будто дерево само выдохнуло, сверху начала опускаться длинная веревочная лестница — аккуратно, плавно, как тщательно спрятанный секрет.

Лестница легла на землю прямо перед нами.

Я улыбнулась.

— Умно, — сказала я тихо. — Феликс!

Он подошел и посмотрел на лестницу с таким выражением лица, которое я знала слишком хорошо: азарт детектива, когда пазл наконец начинает складываться.

— Это точно её место, — произнес он.

И я согласилась без слов.

Мы поднялись наверх.

Веревочные ступени слегка покачивались, и я чувствовала, как сердце стучит сильнее — не от страха высоты, а от предчувствия. Предчувствия того, что там, наверху, среди ветвей, нас ждет что-то важное.

Что-то личное и не случайное.