Эшворд. Закрытый факультет

Я иду с этим странным парнем по коридору и сама не до конца понимаю, как позволила втянуть себя в какую-то театральную авантюру.

Кофе? Всё из-за кофе?

Если подумать, звучит довольно жалко — будто я уличная кошка, которую можно заманить в неизвестность одной тарелкой молока.

Почему он странный? Сама не знаю. Но я чувствую это телом, а тело не лжёт. Оно ведёт себя так, будто перестало быть моим. То холодеет, словно меня облили ледяной водой, то вдруг нагревается, будто я стою слишком близко к огню. И когда я украдкой посматриваю на него, меня буквально бьёт током — коротко и резко, как удар по струнам.

Мама говорила, что существует такой тип мужчин — они притягивают, как магниты. Не красотой и не словами. Одним присутствием, одним лишь фактом своего существования. Тем, как они идут — спокойно, будто мир подстраивается под их шаг. Тем, как они дышат — медленно и уверенно, словно весь воздух принадлежит им. Тем, как они смотрят — будто в этот момент тебя разобрали на части, и теперь собирают обратно, по своему собственному чертежу.

Боюсь даже думать об этом.

Мужской пол никогда не интересовал меня. Не в том смысле, как интересует других девушек. Никогда не вызывал ни трепета, ни желания. Я всегда смотрела на мужчин как на отдельную раздновидность человечества. Не более.

Театр?

Я едва ли могу сдвинуть каменное выражение со своего лица, пока мы идём по длинному коридору, становящемуся всё темнее по мере нашего удаления. Я не знаю, куда именно мы направляемся, но чувствую — мы в самом сердце театрального крыла.

Лампы под потолком дают мягкий, почти сценический свет. Он рассеивается неравномерно — не прямо, а завитками, будто затягивает пространство в воронку и заставляет людей идти дольше, чем они планировали. Шаги отдаются эхом, и только оно нарушает наше молчание. 

Парень не пытается говорить со мной. Я с ним — тоже. Мне даже кажется, что он вообще не здесь. Его взгляд рассеян, как свет ламп. Будто он смотрит не на стены и двери, а на что-то внутри себя.

Лампы вдруг начинают казаться свечами. Воздух становится плотнее.

Мы подходим к высокой узкой двери. 

Она чёрная, словно вырезанная из куска мрамора. Такая, какую невозможно открыть человеческими руками. Она настолько гладкая, что свет по ней не ложится, а соскальзывает. Дверь наполовину скрыта мягкой волнистой шторой, которая вздрагивает от сквозняка, медленно и живо, словно дышит.

Это похоже на тайный вход. Или портал. Будто меня привели к вратам запредельного мира. И где-то там, за дверью, я встречусь со всеми существами Борхеса... и, быть может, со своей Босхой.

Занятие уже началось. 

Когда мы входим, разговоры внутри мгновенно обрываются. Несколько десятков студентов поворачиваются к нам одновременно. Я ощущаю на себе взгляды, и воздух становится плотнее, будто зал задерживает дыхание. Кафедра драмы оказывается куда более многолюдной, чем Литература... и тем более Химия запахов.

Мужчина в чудаковатой кепке появляется рядом в долю секунды. Он не подошёл — он буквально подлетел к нам, словно ждал именно этого момента. Ловко выхватывает маски из наших рук и громоздит их на край сцены в пяти метрах от нас.

Я осматриваюсь.

Здесь небольшая сцена, несколько рядов стульев. Тут не показывают пьесы — здесь репетируют. Это учебный класс. 

Кругом декорации: фрагменты стен, ширмы, какие-то ткани, лестницы, деревянные балки, маски, перья, старые предметы мебели. Всё сплетается в единую паутину магии, мистики, пластики и авангарда.

И вдруг я замечаю кофемашину, отделённую тонкой ширмой в китайском стиле. Он не соврал. И от этой детали почему-то становится легче.

Запах здесь стоит как в настоящем театре — камерном, тёмном. Запах дерева, пыли, старых сидений и пропитанной временем ткани. Запах, в котором растворены чужие эмоции. Всё это смешивается с лёгкой прохладой, которая неожиданно контрастирует с теплом коридоров. 

Студенты разбросаны повсюду. Кто-то сидит где попало. Кто-то устроился на сцене группкой, переговариваясь и смеясь, будто это их дом. Будто они давно здесь свои.

— Маски издревле считались вратами в иные миры, — продолжает свою речь педагог, словно наше появление его вовсе не отвлекло.

Он прохаживает перед рядами, е голос его звучит как заклинание.

Я уже думаю, куда присесть, но мужчина снова оказывается рядом, и я замираю.

— Воистину... сколько преступлений было совершено в маске... и сколько признаний в любви, — он загадочно улыбается мне, будто мы знакомы. — Вот Вы, леди... как Ваше имя, кстати?

Его рука почти касается меня, но я делаю шаг назад, поражая его таким взглядом, который обычно заставляет людей пересмотреть своё решение.

Он убирает руку.

— Кассандра Авелун, — представляюсь я.

— Дорогая Кассандра! — восклицает он театрально. — Душечка!

Я морщусь.

— Сколько раз вам приходилось надевать на себя маску, прежде чем что-то сказать... или сделать?

— Ни разу, — отвечаю я, не задумываясь. — Маски носят лишь те, кто боится своего истинного облика. Уж лучше быть монстром, чем лжецом.

На секунду в зале становится тихо.

Даже смех где-то на задних рядах словно обрывается.

— Тим Боуи, — представляется он, заглядывая мне в глаза, и тянет руку, ожидая рукопожатия.

Но я отказываю ему в такой чести, и он, покарённый, опускает свою ладонь.

— Что ж! — бодро произносит он, словно и не ожидал ничего другого. — Присоединяйтесь!

Он указывает рукой на свободные места.

Освободившись от масок, я занимаю место в первом ряду.
Мой спутник словно хотел сесть рядом, но почти сразу на это место опускается золотоволосая девушка в полосатой водолазке. Она широко улыбается, будто у неё внутри вечный праздник. А парень уходит в другой конец ряда.

— Так ты и есть Кассандра? — говорит девушка. — Я Симона.

Она качает головой так, будто я должна знать её по умолчанию.

— Твоя соседка по комнате, — добавляет она, словно напоминает. — Хотя ты всё ещё не заселилась. Почему?

Я смотрю на неё внимательнее. И вдруг моего носа касается сладкий, едва ванильный аромат духов. И я вспоминаю... Да. Это она.

— Привет, — говорю я.

— Так ты выбрала театр как доп? — продолжает она, не дожидаясь ответа. — Круто! Я тоже. Сможем тусоваться вместе!

Она почти бросается мне на шею, но я брезгливо уворачиваюсь.

— Я не любитель тусоваться, — говорю я отстранённо.

Но это ничуть не задевает её. Кажется, её беспредельную радость невозможно поколебать ничем.

— Я на художке учусь, — рассказывает она. — Как тебе здесь? Выглядишь ты недружелюбно. Но я всё понимаю... адаптация!

Она смеётся без остановки.

Грибов объелась, что ли?

Она буквально штурмует меня вниманием и вопросами, и продолжает:

— Вы с Августом пришли вместе? Обалдеть. Просто он... обычно один тусуется. Он хороший, но, знаешь...

Она замолкает и добавляет шёпотом:

— Странноватый.

Я невольно смотрю на кудрявого парня.

Так его зовут Август. Это имя подходит ему идеально — холодное, древнее, со своей историей, скрытой от посторонних глаз.

Он сидит поодаль и внимательно слушает Тима, глядя на него из-под длинных ресниц. Острый силуэт его лица и тёмный взгляд выглядят завораживающе здесь, в театре, будто он — главный герой, неотъемлемая часть пространства.

Похоже, театр его всерьёз интересует.

Но там, когда он собирал маски с пола, я заметила следы глины на его пальцах. И мне сразу показалось, что он гончар. Будто у него подходящие для этого руки — сильные, точные, терпеливые. Ровная спина. И манера держаться такая, будто он привык работать с чем-то хрупким.

И сейчас, пока Симона говорит, а я размышляю о нём, мне почему-то кажется, что краем уха он следит за нашим разговором.

Хотя это невозможно чисто физически.

— Почему ты молчишь? — Симона трясёт меня за руку.

— Ты не даёшь мне и слова вставить, — замечаю я твёрдо.

— Дамы, дамы, вернитесь к нам! — раздаётся голос Тима.

И это явно посвящено нам.

Мы поворачиваемся к сцене.

— Что, если я скажу вам, что, надев эту маску, вы попадаете в её плен... и становитесь ею?

— Это было бы интересно, — говорит кто-то из зала.

— И нет границы дозволенного? Что, если я наврежу кому-то? — спрашивает другой голос.

Тим делает паузу.

Улыбается так, будто эта мысль ему нравится.

— Изобразим. На сцене.

Тим очень живой. Экспрессивный. Он как Симона, только вдвое старше и мужского пола.

Шарф винного цвета всё время взлетает над его серым облегающим свитером, подчёркивающим хорошую фигуру. Этот шарф живёт своей жизнью: он закручивается вокруг него, как хвост кометы.

Тим не ходит. Его носит по комнате.

Вихрь преподавателя проносится перед самым моим носом, и в руки каждому из нас падает по одной маске. Я с ужасом отмечаю, что для меня он подобрал ту самую серебристую луну. С узкими прорезями для глаз — из-под закрытых глазниц изображения. И странной полуулыбкой, которая выглядит слишком человеческой.

Я смотрю на неё... А она — на меня в ответ.

Симоне достаётся кот с длинным орлиным носом. Кому-то ещё — маска, похожая на морду пилы. Другим — ещё более странные лица. Здесь почти нет типичности. Всё в некоторой мере сюрреалистично.

Я бросаю короткий взгляд в конец ряда.

Интересно, какую маску получил Август?