Эшворд. Закрытый факультет

В машине родителей звучит Nick Cave and the Bad Seeds — O Children.

Отец говорит, что песня вышла в сентябре — в это же время, двадцать лет назад. На выпускном балу он пригласил мою мать на танец, и они танцевали под эту музыку. Когда он рассказывает об этом, мама не может сдержать улыбку и прячет глаза за солнечными очками. Её глаза всегда выдают чувства, поэтому в обществе — особенно на задании — мама часто использует этот способ защиты.

Отец любит Ника Кейва. А мне нравится, как неторопливая мелодия и бархатный голос хора вплетаются в сырое утро, покрытое непроглядным туманом. Густой голос Ника расползается по салону, словно дым, и делает всё вокруг чуть более ленивым, чем было дома. Звучание прибивает меня глубже в сиденье, и тело, реагируя, начинает прикрыто танцевать — едва заметно, будто это не танец, а нервный отклик мышц на музыку.

Я смотрю в окно. Дорога расставляет свои серые асфальтовые плечи и уводит нас всё глубже в лес Твинвуда. И как Гравингтон смог так далеко забраться? Как будто его прятали.

Я смотрю на густоту леса уже иначе. Он не кажется мне враждебным. Скорее — внимательным. Будто он принял меня, а я наконец осознала его. Стволы перестали казаться стенами, а тени — ловушками. И мне вдруг хочется познакомиться с лесом поближе. Может, получится на выходных? Бабушка с Диком приезжают в воскресенье... что насчёт субботы? Я смотрю на родителей, словно ответ на этот вопрос действительно зависит от них, а не от моего собственного упрямства.

В зелёных лапах хвои вспыхивает свет.

Я приоткрываю окно, чтобы рассмотреть получше. Но мы слишком быстро проезжаем это место, и свет остаётся для меня загадкой. Будто автомобиль своим шумом разбудил десяток светлячков, и теперь они кружат среди зелёного мха, наполняя холодный лесной воздух мерцающим свечением. Но я снова вижу мягкий пастельно-жёлтый свет — словно дыхание лампы сквозь туман. Он расплывается между ветвями и рассыпается по корням, как пар из увлажнителя воздуха.

Но машина несётся так быстро, что я не успеваю понять, было ли это на самом деле... или всё это — игра воображения.

Мы сворачиваем с трассы на тонкую асфальтированную дорогу, ведущую вверх, к Гравингтону. Проезжаем вдоль аллеи могучих метасеквой и упираемся в ворота с надписью «Институт Гравингтон».

Сторож открывает нам путь. Интересно, что он делает это вручную. Каждый раз. Для каждого посетителя. Я видела этого охранника вчера — он привлёк моё внимание своей полосатой рыжеватой шапкой, из-под которой выбивается густая копна чёрных волос с проседью. В его руках неизменно книга — такая же тёмная, как и его волосы. Мне кажется, он читает что-нибудь мрачное: Эдгара Аллана По или, быть может, Достоевского. Но иногда я думаю, что это вполне может быть и Пелевин. А может, даже Пабло Неруда.

Я сама не знаю, что о нём думать.

В нём есть что-то неопределимое. Будто он и сторож, и читатель, и молчаливый свидетель всего, что происходило в Гравингтоне задолго до нашего приезда. Будто он здесь не работает — он здесь живёт.

Машина останавливается на парковке. Я бросаю короткий взгляд на здание — и рука сама открывает дверь, впуская прохладу внутрь салона.

— Хорошего дня! — говорит мама, опуская стекло рядом с собой.

Она выглядывает из-под очков, и её взгляд полон света и тайны. Мама всегда смотрит так — будто в ней одновременно живёт женщина и загадка. Будто она заранее знает, что случится, но не считает нужным делиться.

— Постарайся ничего не поджечь, — говорит отец, наклоняясь к матери, и подмигивает мне, показывая зубы.

И в этом подмигивании я читаю не наказ, а молчаливую договорённость. Словно между нами существует тайный заговор. Они никогда не говорят напрямую, чего им нужно. Они оставляют подсказки. Как в игре. Как в расследовании.

Машина плавно разворачивается и уезжает, пропуская графитовый Volvo, въезжающий на территорию Гравингтона. Я смотрю на автомобиль с полной тонировкой. Он отъезжает дальше и паркуется поодаль, будто водитель не хочет быть замеченным. Следом на территорию въезжают и другие машины, и становится заметно оживлённее. Подъезжает автобус со студентами.

Пора идти внутрь.

Я поворачиваюсь к Гравингтону лицом, и теперь он нависает надо мной. Теперь я могу оценить его масштаб. Главный корпус огромен. Колонны поднимаются вверх тяжёлыми каменными стволами, а между ними — фигуры из камня: греческие боги и богини. Камень обработан так искусно, что кажется, будто складки одежд дрожат от ветра, которого нет. А капли дождя, застывшие на лицах, напоминают убегающие слёзы.

Скульптуры здесь не украшение. Они стражи. Хранители времени.

Я переступаю порог института. Внутри меня встречает длинный красно-коричневый холл с каменным полом и выкрашенными каменными стенами. Почти весь Гравингтон покрыт коврами, впитавшими столетнюю пыль, и воздух неизменно напоминает об этом.

Я замираю на месте и достаю брошюру, которую вручил мне директор Каспер. Листаю её, пытаясь понять, куда направиться. Через десять минут начинаются первые занятия, а я всё ещё не определилась.

«История музыки».
«Иконопись».
«Химия запахов и парфюмерное искусство».
«Художественная фотография»...

Я выбираю парфюмерию. Профессиональный интерес, как сказал бы отец. Ведь он так же, как и я, убеждён: парфюмерию выбирают люди особого склада — тихие, внимательные, расчётливые и острые, как лезвие ножа. Запахи всегда казались мне чем-то мистическим. Они умеют возвращать воспоминания, создавать иллюзии, вытаскивать наружу чувства, о которых ты даже не подозревал.

Я поднимаюсь по лестнице и сворачиваю налево, в крыло химиков и парфюмеров. Нахожу нужный кабинет — и прямо у порога попадаю в лапы очень низкой округлой женщины в полосатом шёлковом платье. Она улыбается широко, будто встретила старую подругу.

— Здравствуй, дорогая! Ты не из моей группы. Чем могу быть полезна?

Её голос разлетается по аудитории, как стеклянные шарики. Присутствующие начинают оборачиваться и смотреть на нас.

— Меня зовут Кассандра Авелун, — говорю я.

— Марго Каруза, — сразу же представляется преподаватель и находит мою руку, начиная трясти её в пожатии.

Мне хочется сбежать в ту же секунду. Но я глубоко вдыхаю, аккуратно возвращаю свою руку и свои личные границы себе.

— Я новая учащаяся. По наставлению директора сегодня посещаю разные дисциплины, чтобы выбрать дополнительное направление обучения. Решила... к вам заглянуть.

Я уже жалею, что произнесла это. Потому что мои слова буквально возносят Марго к небесам.

— С радостью стану твоим проводником в мир парфюмерии! Знаешь, отделение «Химии запахов» сократилось, и, быть может, это последний год его существования. Все выбирают музыку, танцы, рисование... Но если к нам будут чаще присоединяться новые светлые молодые головы, мы будем жить!

Она улыбается, сияет, почти подпрыгивает на месте. А я едва выдавливаю что-то вроде «ага».

Я быстро обхожу её и занимаю свободное место. Свободных мест здесь, и правда, полно. И это уже говорит больше, чем любые объявления на дверях.

Занятие начинается. И очень скоро я понимаю, что идеализировала эту дисциплину в своих фантазиях. Потому что да, конечно, запахи — это прекрасно.

Но иногда...

Боже.

Иногда в этой аудитории стоит такая вонь, что я начинаю подозревать, будто некоторые студенты решили изобрести оружие массового уничтожения. Здесь пахнет не мистикой и искусством. Здесь пахнет ошибками. Неловкими экспериментами. Безвкусицей.

Я ухожу раньше.

Увы, я не помогу Марго Карузе возродить крыло парфюмерии. Да найдётся же герой посильнее моего. С менее восприимчивым обонянием.

Спускаясь по лестнице обратно в главный холл, будто стремясь поскорее очиститься, я снова открываю брошюру.

12:00 — хор, скульптура, литературное мастерство.

Я даже не читаю дальше. Конечно же, я выбираю литературу. Во все времена я была страстной поклонницей книг. Некоторые люди выбирают книги как друзей. Для меня это — союзник помощнее любого оружия.

Из-за того, что я ушла пораньше, мне удаётся провести десять минут под японским клёном, растущим на заднем дворе Гравингтона. Ослепительно-оранжевый, насыщенно-красный — он буквально очаровывает меня. Мысли становятся далёкой мелодией.

Достав скрипку из футляра, я наигрываю песнь, рождающуюся прямо здесь и прямо для него.

Для леса. Для тумана. Для того света среди хвои, который я не успела рассмотреть.

Когда движение вновь возобновляется, я прерываю игру и возвращаюсь в здание.

Класс литературы находится на третьем этаже, у самой крыши, в самом отдалённом крыле.

Компания студентов проходит мимо меня и заходит в аудиторию. Я появляюсь следом. Переступив порог, я чувствую себя так, будто попала не в кабинет, а в библиотеку старого университета — возможно, даже в ту самую библиотеку Петра Первого, где книги пахнут не бумагой, а судьбой.

Преподаватель — Фредерик Адамс. Я прочитала его имя на двери. Теперь вижу его воочию.

Мужчина в годах. Тонкие затемнённые очки. Лысина — не безобразная, а удивительно подходящая ему, окружённая белёсым ореолом волос. Он просто кивает мне. Ему совершенно всё равно, кто я такая и вхожу ли в состав его сегодняшней группы. Он просто позволяет мне существовать в этом пространстве.

И я по достоинству это оцениваю.

Одиночные столики со стульями расположены по кругу. После звонка я сажусь за свободное место. Всего нас — четырнадцать человек, считаю я.

Все выкладывают перед собой блокноты и книги. Я достаю тетрадь и гелевые ручки.

Я замечаю девушку прямо напротив меня. Миниатюрная. Чёрные волосы подстрижены под каре. Она рисует в блокноте графитным карандашом и будто не слышит, что вокруг существуют другие люди.

Сегодня разговор идёт о Хорхе Луисе Борхесе.

Фредерик Адамс говорит спокойно, но в его голосе есть та редкая страсть, которую можно услышать только у людей, по-настоящему влюблённых в свой предмет. И когда он произносит слова «лабиринт», «зеркало», «бесконечность», мне кажется, что само пространство вокруг нас меняется, вытягивается и перестраивается под этот ряд заклинательных фраз.

В конце долгой лекции Фредерик хлопает в ладони и говорит:

— Создайте монстра.

Никаких объяснений. Никакой теории.

Девушка с каре оживлённо поднимает голову. Я уверена, что ей нравится это задание. Мрачная художница с богатым тёмным воображением.

Он даёт нам семь минут на продумывание существа. А потом мы сидим в кругу и по очереди представляем свои создания. И они начинают жить среди нас — кричать, кусаться, хвататься за воздух. Некоторые получаются смешными, другие — жалкими. Но есть и те, от которых по спине проходит холодная тень. Словно они выбрались из самых потаённых уголков человеческого страха.

Когда приходит моя очередь, я рассказываю о Босхе.

Сороконогая, восьмиглазая сколопендра. Её тело состоит из сегментов, каждый покрыт золотыми трещинами, словно фарфор. Глаза расположены несимметрично — они рассыпаны по голове, как чёрные ягоды, и смотрят в разные стороны одновременно.

Её сила — в наблюдении.

Она наблюдает так долго, что человек, на которого она смотрит, начинает чувствовать себя разобранным на части.

Некоторые студенты улыбаются моему монстру. Кого-то коробит. А кто-то делает пометки. Девушка с чёрным каре поднимает голову и смотрит на меня заинтересованно, покусывая карандаш.

— Мой монстр желает познакомиться с твоим, — говорит она.

Мы обмениваемся взглядами. Фредерик позволяет ей продолжить. И она представляет своё создание.

Вырванное сердце. Прострелянное множеством пуль. Оно висит в воздухе и медленно вращается по кругу. И каждая дырка в нём становится маленьким ртом, из которого вылетают новые пули.

Её зовут Доминика.

А своего монстра она назвала Дом.

Она смотрит на меня так, словно я должна оценить её монстра или найти сходство между нашими созданиями. Но я вовремя опускаю взгляд и замечаю чёрные туфли с бантиками в белый горошек.

Мне не нужно думать долго. Я точно помню, что видела вчера эти туфли в своей новой комнате в общежитии. В чёрной части треугольника.

Так это она — моя соседка?
Мрачный гот-художник с разбитым сердцем?
О боже мой.

Когда занятие заканчивается, я ставлю в брошюре три больших плюса напротив «Литература» и в этот момент замечаю фигуру рядом.

Доминика.

Она смотрит на меня большими глазами на мертвенно-бледном лице и протягивает лист, вырванный из блокнота. Я принимаю его, и девчонка быстро исчезает из виду, как будто боится, что её поймают на человеческом поступке.

Она нарисовала Босху. Мою сколопендру.
Я складываю рисунок пополам и убираю в сумку. Будто прячу улику.

Я иду вдоль этажа и рассматриваю таблички на дверях. Подхожу к окну и смотрю во двор. Под японским клёном полно студентов, а я думаю о том, что неплохо бы отыскать библиотеку. Раз уж времени предостаточно.

Следующее окно в расписании — 13:20. Я снова раскрываю брошюру и читаю:

«Искусство драмы и театра».
«Наблюдение» (звучит интересно).
«Портретная живопись».
«Кинематография и режиссура».

Мою детективную часть тянет к дисциплине «Наблюдение». Но внутренний подросток и творчество настаивают на режиссуре. Должна же я, в конце концов, подумать о своих интересах, а не только о том, что выглядит разумно.

Я уже почти решаю пойти на кино. Прохожу в противоположную сторону третьего этаж и даже вижу дверь нужной аудитории, как вдруг из-за угла на меня буквально вываливается нечто огромное.

И прежде чем я успеваю уклониться, целая куча предметов — деревянных, блестящих, странных — с грохотом рассыпается у меня под ногами.

Маски.

Они катятся по полу, сталкиваются друг с другом и замирают, будто умерли на месте.

Я присаживаюсь, чтобы помочь собрать их — словно в этом была и моя вина. Одна из масок оказывается в руках: покрытая серебристым акрилом, в виде полумесяца с закрытыми глазами и трещиной у самых губ.

И вдруг меня осеняет.
Это же маска из моего сна.

Я замираю. И, потерявшись в мыслях, только потом замечаю руки напротив. Когда я поднимаю голову, его лицо оказывается совсем рядом.

Он высокий, крепко сложенный, с вьющимися тёмно-русыми волосами. Смотрит на меня внимательно, но чуть холодно — как будто я кот, который едва не бросился под колёса его автомобиля.

— Кажется, я не видел тебя здесь раньше, — говорит он.

Его голос сдержанный. Спокойный. Чуть низкий.

— Первый день, — отвечаю я, протягивая ему маски.

— Хорошее начало, — говорит он с тенью улыбки.

Парень принимает маски, но продолжает смотреть на меня в упор.
Но меня в эти игры не выиграешь.
Я смотрю тоже. Твёрдо.

— Выбираешь предмет?

— Типа того. Да.

Он слегка улыбается и наклоняет голову вбок. Едва заметно.

— Я иду на кафедру драмы. Сегодня тема — маски.

Он поднимает одну из них, поворачивает к свету, и отражение режет мне взгляд, будто вспышка.

— Поможешь донести? — спрашивает он. — И, быть может, останешься.

Он делает паузу, словно даёт мне возможность сказать «нет», хотя явно рассчитывает на «да».

— Там уютно. Темно. И пахнет старой бумагой. Недавно Тим установил кофемашину.

Кофе.
Я слегка приподнимаю бровь — недоверчиво.
Это слово действует на меня слишком эффективно. Но откуда ему знать?

Я беру несколько масок — тяжёлых и холодных, с ликами луны, солнца и чего-то сюрреалистичного, искривлённого. Теперь я понимаю: здесь и дерево, и металл, и бумага.

— Ну что ж... — говорю я, расправив плечи. — Веди меня.

Он улыбается уже шире. В его глазах огонь. Я замечаю это, когда он чуть запрокидывает голову, но не хочу брать на свой счёт. Я отворачиваюсь первой, не позволяя лёгкому жару вспыхнуть на щеках.

Парень идёт впереди по коридору. А я — следом за ним, чувствуя, как маски ударяются друг о друга в моих руках, словно шепчутся и пересмеиваются между собой о чём-то, чего я пока не могу понять.

Я смотрю на луну, устроившуюся наверху моей стопки, и хмурюсь. Она-то наверняка приведёт меня в нужное место.

Я редко запоминаю сны. Но они всегда — вещие.