Глава 6. Кассандра
После заполнения документов в кабинете директора родители уезжают, и я остаюсь одна — с бумагами, правилами и ощущением, что меня только что аккуратно внесли в чужую систему координат. Я внимательно читаю, подписываю, что ознакомлена и не собираюсь разбивать гигантскую люстру в холле или, скажем, посыпать фтором горшки с хлорофитумом. Формулировки здесь, надо признать, почти поэтичны в своём недоверии к человеческой природе.
Далее меня передают в руки куратора скрипичного отделения — Джулианы Кроу. Она высокая, с мягкой, почти театральной выразительностью движений, и выглядит как человек, в котором ирландская кровь решила проявиться особенно настойчиво: бледная кожа, тонкий подбородок, вытянутый нос, веснушки, и длинные рыжие кудри, будто впитавшие в себя весь возможный огонь, который её телу не позволено показывать открыто. Контраст между её внешней живостью и бледностью производит впечатление почти музыкальное — как диссонанс, который всё равно оказывается правильным.
Я следую за ней по красному коридору, где люстры покачиваются высоко над головой, движимые потоками воздуха. Каблуки её высоких ковбойских сапог выстукивают ритм, в котором есть что-то метрономное, а пальцы — странно музыкально — рисуют в воздухе невидимые фразы, будто она дирижирует пространством. У одной из дверей она останавливается, оборачивается ко мне и улыбается — просто, без давления и без попытки понравиться.
— Нас ждёт комиссия из трёх человек. Определим твой уровень.
Я молча киваю и вхожу внутрь, оказываясь сразу на небольшой сцене. В этом зале для прослушиваний два входа: один для публики, противоположный — для исполнителя. Я оглядываюсь, коротко здороваюсь с присутствующими. В первом ряду комиссия прерывает разговор, когда мы появляемся. Старая, немного скукоженная временем дама с безупречной осанкой и дивной коралловой шляпкой с пером; темнокожая молодая девушка с короткими волосами; мужчина чуть старше среднего, в строгом костюме в тонкую линию и фиолетовых туфлях. Чуть поодаль — ещё один парень, похожий на студента, случайно оказавшийся не в том месте, чтобы поспать. Вскоре в зал входит директор и садится в самом конце, словно выбирает позицию наблюдателя, который не хочет быть вовлечённым, но хочет знать всё.
Я достаю скрипку.
— Ты можешь сыграть своё наилучшее произведение, — говорит куратор. — Комиссия не требует сложного выбора.
Я смотрю на Джулиану, затем перевожу взгляд на стопку нот на фортепиано. Сверху лежит Бетховен — Violin Sonata No. 9 "Kreutzer". Тень улыбки едва касается губ. Я кланяюсь перед началом, как перед формальностью, которая всё равно ничего не изменит. Скрипка ложится на плечо естественно, привычно, подбородок касается тёплого дерева, и я улавливаю знакомый аромат сандаловых благовоний.
Я успеваю начать первые фразы, уверенно, потому что это произведение мне слишком знакомо, чтобы сомневаться, как пожилая женщина вдруг останавливает меня коротким: «Стоп». Я останавливаюсь не сразу — не из упрямства, скорее из внутреннего несогласия с тем, что музыка может быть прервана без причины. Она поворачивается и жестом приглашает парня сзади подойти ближе. Он выходит на сцену.
— Иэн будет тебе аккомпанировать. Раз уж ты выбрала столь заметное произведение.
На её губах мелькает одобрение. Вероятно, она и есть глава комиссии.
Парень с рыжеватыми волосами, собранными в короткий хвост, подходит к инструменту и садится, бросив на меня дежурный взгляд — не оценочный, а скорее заинтересованный. Мы выдерживаем паузу, и я начинаю вступление. Он входит следом, уверенно и точно, как человек, привыкший не ошибаться в пределах клавиш. Мы чередуем партии, сохраняя прозрачность звучания, и постепенно музыка перестаёт быть диалогом и становится единым движением.
Я замечаю, как он пытается подстроиться под мой темп. Почти догоняет. Почти. Но я не замедляюсь — не из желания победить, а потому что иначе я не умею. В этом есть что-то даже физиологическое.
Снова краткая остановка — как вдох между двумя состояниями мира — и мы продолжаем уже шире, громче, свободнее. В какой-то момент уже невозможно сказать, кто ведёт. Музыка просто существует через нас. Джулиана переворачивает ноты — я не вижу этого, но чувствую движение воздуха. Последняя нота срывается со смычка резко и точно, как финальное решение. Я опускаю скрипку и кланяюсь вместе с Иэном.
Я вижу улыбки в зале. Даже аплодисменты.
— Впервые Иэн уступил кому-то в Крейцере, — замечает женщина в шляпке.
Я смотрю на него. Он не смотрит на меня — и это, пожалуй, единственная его реакция, которая выдаёт, что он услышал сказанное.
— Иэн, можешь вернуться к занятиям.
Он уходит.
— У тебя отличный уровень, — говорит Джулиана, и в её голосе нет ни удивления, ни сомнения. — Не хуже твоих сокурсников. Это даже выше того, что мы ожидаем на вступительных. Ты спокойно поступаешь на первый курс скрипичного отделения.
— Тебе нужно выбрать второе музыкальное направление, — добавляет женщина в шляпке. — И ещё одно дополнительное, по вкусу. Не обязательно музыкальное. Из общих дисциплин. Это полезно для общего развития.
— Как твой вокал? — спрашивает темнокожая девушка с короткими волосами.
— Брала несколько наград на конкурсах, — отвечаю я, слегка хмурясь.
— Хочу послушать тебя. Приходи на пробное занятие. Если подойдёт — определим тебя на соло. Что думаешь?
В её голосе есть что-то гипнотическое, притягивающее. Возможно, поэтому я соглашаюсь.
Каспер молча наблюдает в конце зала, он совсем не двигается, будто его присутствие — это часть архитектуры помещения. После разговора с Тианой Картер (её имя я узнаю позже), он поднимается и подходит ближе, жестом приглашая меня спуститься со сцены. Я подчиняюсь.
Он протягивает брошюру.
— Завтра пятница. Посети интересующие тебя дисциплины и к концу дня определись со списком. К понедельнику Гравингтон подготовит документы, и ты присоединишься к группе.
Он говорит строго, без лишней мягкости, но смотрит на меня с интересом — так смотрят на редкий, пока не классифицированный феномен.
— Ты талантлива. Надеюсь увидеть твой прогресс.
Пауза.
— Минута-две — и подойдёт заведующая общежитием. Она покажет тебе комнату.
— Комнату? — мои глаза непроизвольно расширяются. — Мне не нужна комната. Мы живём в Твинвуде.
— Распоряжение твоих родителей, — отвечает он, чуть нахмурившись.
Мы выходим из зала и почти сразу сталкиваемся с невысокой светловолосой женщиной в тонких очках. Она приветливо протягивает руку, и я пожимаю её без особого энтузиазма.
— Здравствуй, я Сана, — говорит она деловито и весело, с той неизменной улыбкой, которая, вероятно, является её способом существовать в мире. — Я покажу тебе, где живут наши студенты.
— Оставляю вас, — говорит директор и уходит.
Я следую за Саной с нарастающим внутренним напряжением. Слишком много новых лиц, слишком много правил, и один простой вопрос, который пока не получает ответа: каким образом меня просто поставили в систему, не спросив, согласна ли я.
— Общежитие находится в отдельном корпусе на заднем дворе Гравингтона, — говорит она, пока мы идём через сад. Мой взгляд цепляется за гигантский дуб — настолько старый, что он кажется не деревом, а свидетелем. Его невозможно обхватить втроём, и в нём есть что-то архивное, будто он помнит больше, чем здания вокруг него.
— Три этажа. Второй — для девочек, третий — для мальчиков. На первом — библиотека, творческий зал, столовая и прочее, что тебе покажут соседки.
— Соседки? — в моём голосе появляется едва заметная трещина.
Сана оборачивается с мягкой улыбкой, будто это слово никогда не вызывало тревоги ни у одного человека.
Внутри здания пахнет свежими цветами. Несколько человек в холле острожно провожают нас взглядами. Мы поднимаемся на второй этаж и идём по слабо освещённому каменному коридору, стены которого украшают картины студентов, я так полагаю, так как ни одну из них я не видела ранее.
Сана останавливается у двери с изображением созвездия Ориона. Здесь у каждой комнаты вместо номера — собственное созвездие; это выглядит эстетично, однако почти абсурдно в практическом смысле, как будто навигация здесь подчинена символике.
Мы входим внутрь. Воздух в комнате прохладный, приятный. Спустя несколько мгновений доносится аромат женских духов — мягкий и сладковатый, напоминающий корицу.
Комната нестандартно треугольная, и это первое, что заставляет меня задержать взгляд дольше обычного. Геометрия здесь ведёт себя так, будто не подчиняется архитектуре, а выражает чью-то идею. Стены каменные, ничем не покрытые, и это наделяет пространство особенной атмосферностью и уютом.
Левый угол — чёрный, как уголь. Не просто тёмный, а поглощающий. Чёрная кровать, утопающая в чёрном палантине, чёрное зеркало над ней, письменный стол и лампа того же цвета. У окна — чёрные туфли с высокими прозрачными шнурками в горошек, будто предназначенные не для ходьбы.
Прямо по диагонали — противоположность. Яркий, солнечный угол, где жизнь выглядит намеренно неосторожной: акриловые тюбики, разбросанные по кровати, плюшевые игрушки, букет цветов в вазе у изголовья. Здесь всё живёт без попытки быть упорядоченным, как будто хаос выбран как эстетика, а не как случайность. Я предполагаю, что именно отсюда исходит аромат духов.
И мой угол — справа. Пока пустой. Кровать, стол и лампа. Три вещи, создающие иллюзию начала. Но отец сказал бы, что такие начала самые опасные: они выглядят как шанс, но на деле просто хорошо замаскированная повторяемость.
Есть ещё одна дверь — отдельная гардеробная и ванная комната. Вот это удача.
Я забираю свой ключ и выхожу наружу. Заселяться сегодня я не планирую, да и родители, судя по всему, не собирались избавляться от меня так быстро. Почти наверняка это часть какого-то очередного плана.
Сана между делом сообщает, что каждый день в 16:00 из Гравингтона отправляется автобус в Твинвуд, доставляющий студентов обратно. Значит, именно на нём мне и предстоит вернуться к своим неблагополучным родителям, которые, похоже, решили преподнести мне эту маленькую, тщательно упакованную свинью как жест заботы.