Эшворд. Закрытый факультет

В моём кабинете всегда пахнет так, будто здесь одновременно хранят архив, сушат мокрую форму и варят кофе, который давно перестал быть напитком и превратился в средство поддержания жизни. Бумага, пластик, дешёвый порошок для чистки ковров, сырость, которую невозможно выветрить даже летом — всё это въелось в стены, как привычка не надеяться. Я не люблю уют в рабочих помещениях, потому что уют расслабляет, а расслабленность в полиции стоит слишком дорого. И всё же иногда я ловлю себя на том, что именно этот запах — единственное, что кажется стабильным, когда весь город начинает расползаться по швам.

Я стою перед доской, где карта округа распята кнопками, как жертва на столе патологоанатома. Красные линии тянутся между точками исчезновений, фотографии закреплены криво, потому что я переклеивала их уже несколько раз, пытаясь найти новый угол зрения, и каждый раз чувствовала себя не следователем, а человеком, который раскладывает пасьянс и злится, что карты не хотят складываться в порядок.

Эти лица. Иногда мне кажется, что они смотрят на меня с немым укором. Как будто я обязана была защитить их заранее. Как будто я должна была знать, что они исчезнут, и просто не успела. И самое неприятное — я не могу ответить им ничем, кроме внутреннего молчания, потому что где-то глубоко во мне сидит та же самая женщина, смотрящая на себя с тем же самым выражением лица.

Драко Вульф. Раиса Адамова. Моррис Адамс. Доктор Стравински. Миша Коллинз. Кэтрин Белл.

Шесть имён, которые не должны стоять рядом, но стоят. Шесть людей, которые в нормальном мире были бы чужими друг другу — слишком разными по возрасту, привычкам, интересам, даже по тем словам, которые они выбирали бы в разговоре. Инвестор, учёный, музейная работница, студентка, ассистент на конференции, девушка, сбежавшая из Нью-Йорка к океану. Ни одной очевидной общей точки. Ни одного ясного узла. Ни одного маленького «ага», которое обычно становится первой трещиной в стене.

Феликс говорит, что связь есть, и я цепляюсь за его уверенность так, как тонущий цепляется за доску, даже если доска может оказаться гнилой. Потому что если связи нет — значит, жертвы выбираются случайно. А если выбор случайный, то всё, что мы делаем, превращается в красивую имитацию работы: отчёты, протоколы, обходы, совещания, а в конце — пустой стул за кухонным столом у кого-то дома.

Случайность — это не просто страшно. Случайность унижает. Она делает тебя ненужной, как будто твоя форма — костюм, который ничего не меняет.

Феликс говорит:
«Преступник реагирует на события. Он убирает тех, кто становится частью процесса».

Мысль логична, но я смотрю на карту и думаю не о красоте логики, а о том, насколько это всё чисто. Слишком чисто. Чисто так, что у меня начинает чесаться кожа — как всегда, когда я чувствую, что кто-то умнее меня или просто осторожнее.

Люди исчезают так, будто выходят из помещения на минуту, чтобы ответить на звонок, и больше не возвращаются. И город продолжает жить, как будто ничего не произошло: школьные автобусы, рыбаки, местные новости, распродажи в магазине у трассы. В маленьких городах ужас всегда выглядит особенно неуместно, потому что он не вписывается в декорации.

Я провожу пальцами по краю фотографии Миши Коллинз, и кожа цепляется за бумагу, затёртую сотней прикосновений. Снимок тёплый — не от солнца, конечно, а от того, что мы постоянно берём его в руки, как будто надеемся, что от этого появится ответ. 

И именно тогда дверь моего кабинета открывается без стука.

Агата.

Она входит быстро, уверенно, как человек, который не спрашивает разрешения у пространства. На ней черный плащ, мокрый по плечам, волосы собраны в хвост, лицо расслабленно, а глаза — ясные. Агата никогда не выглядит растерянной — она выглядит так, будто уже решила, что будет делать, если завтра начнётся пожар, если сегодня придёт плохая новость, если кто-то закричит, если кто-то умрёт. Иногда я ей завидую: не её смелости, а её готовности.

— Пропавшие знали преступника, — говорит она вместо приветствия, и это звучит не как предположение, а как итог.

Я не двигаюсь. Даже не моргаю сразу.

Потому что это — то, что я подозревала с самого начала, но старательно прятала в дальний ящик сознания, как прячут ножи от детей. Потому что если они знали преступника, значит, он не чужой. Он не тот, кого можно вычислить по странному поведению, по грязной машине, по следам на ботинках.

Он мог быть среди нас.

Среди тех, кто пожимал мне руку. Среди тех, кого я спрашивала: «Где вы были вечером?» Среди тех, кто улыбался мне на парковке, когда я выходила из участка. Среди тех, кто приносил пирог на благотворительный вечер.

И мысль об этом ложится на грудь так тяжело, что я на секунду ощущаю физический вес.

— Разузнаем об их прошлом, — добавляет Агата уже ровнее, будто возвращает нас к работе, потому что эмоции — роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Она садится, достаёт блокнот и ручку, как солдат достаёт оружие.

И почти сразу появляется Феликс.

Он входит бесшумно, как будто привык не занимать лишнего места в мире, но вместе с ним всегда приходит ощущение холода — не от погоды и не от дождя, а от его ума. Феликс думает так, что тебе становится неуютно, потому что он умеет видеть в людях то, что они сами не хотят о себе знать.

В руках у него три стакана кофе. Картонные, без крышек, из той кофейни напротив, где кофе всегда горчит так, будто в него случайно попал пепел. Он ставит их на мой стол и садится напротив без вопросов, потому что мы давно перестали играть в формальности — мы с ним раскрывали дела ещё в Южной Дакоте, и там, в той пыльной, жестокой земле, мы быстро поняли, почему не следует начинать разговор с «можно?».

— Трое из пропавших примерно одного возраста, — начинает он, и голос у него твердый и спокойный. — Мы начали с них.

Он раскрывает папку и выкладывает распечатки на стол.

— Моррис Адамс. Инвестор. Я посмотрел проекты, которые он спонсировал. Большинство связано с научными разработками. Особенно его ранние инвестиции — двадцать, тридцать лет назад.

Я смотрю на бумаги и чувствую, как внутри поднимается знакомое раздражение — раздражение на себя, потому что я должна была докопаться до этого сама, но я слишком долго крутилась вокруг поверхности, как собака вокруг следа, который уже почти смыло дождём.

Феликс продолжает, перелистывая страницы:

— Бенджамин Стравински. Доктор наук. Главный научный сотрудник Института биологических исследований Портленда. Молекулярная биология. Генетика.

Он делает паузу, словно даёт словам осесть.

— И Кэтрин Белл. В последние годы она работала музейным смотрителем в Твинвуде, тихая работа, почти невидимая. Но раньше она состояла в областной ассоциации ветеринаров. И работала селекционером в биотехнологической лаборатории недалеко от Портленда.

Я всматриваюсь в строки и представляю её руки: руки человека, который привык держать не только музейные ключи, но и живых существ, клетки, образцы, лабораторные пробирки. Представляю, как она меняла свою жизнь, как будто переодевалась в другую роль — и думала, что прошлое осталось где-то позади.

Феликс поднимает взгляд и смотрит на меня прямо, без мягкости.

— Понимаешь, о чём я?

— Улавливаю, — отвечаю я, и мой голос звучит так, как должен звучать голос сорокалетней женщины, которая уже видела достаточно крови и достаточно человеческих оправданий, чтобы не верить в случайности. — Но что насчёт остальных? Они моложе. И на первый взгляд к науке отношения не имеют.

Феликс качает головой так, будто я сказала что-то наивное.

— Имеют. Просто не так очевидно.

Он поднимает фотографию Драко Вульфа и кладёт её на стол между нами, как улику.

— Драко исчез во время научно-технической конференции.

Я чувствую, как напрягается челюсть, и это раздражает меня ещё больше: тело реагирует быстрее, чем разум.

— Но он был ассистентом руководителя, не учёным, — возражаю я. — И вообще впервые в этой местности. Они приехали из Сиэтла всего за неделю до исчезновения.

Феликс не моргает. Его спокойствие почти оскорбительно.

— Значит, за эту неделю кто-то успел стать ему близок.

Мне хочется сказать: за неделю нельзя стать близким, но я не говорю этого вслух, потому что знаю — можно. Люди цепляются друг за друга быстро, особенно когда чувствуют себя чужими. Особенно когда рядом оказывается кто-то, кто умеет говорить правильные слова.

Я смотрю на фото Раисы Адамовой — на её мягкие черты, на ясный взгляд, в котором нет страха, потому что страх приходит позже.

— Раиса, — гоаорю я раньше. — Студентка по обмену из России. Двадцать лет. Художница. Училась в Твинвуде на лингвистике. Жила в предоставленном жилье с соседкой. Пропала во время художественной выставки.

Феликс кивает, но лицо у него напряжено.

— Её исчезновение сложнее всего объяснить, — говорит он. — Но я думаю, оно связано с остальными.

Он замолкает, и я замечаю, что на её фотографии он задерживает взгляд чуть дольше, чем на остальных. Потому что она выбивается из схемы, а Феликс особенно внимателен к подобным деталям. В его лице мелькает раздражение, почти злость, и я понимаю его, потому что когда исчезает молодая девушка, внутри тебя просыпается не следователь, а человек, который слишком хорошо знает: мир не щадит тех, кто ещё не успел стать жёстким.

Феликс отводит взгляд и перелистывает страницу.

— И, наконец, Миша Коллинз.

Имя звучит в комнате так, будто кто-то хлопнул дверью.

— Тридцать лет. Она переехала из Нью-Йорка, чтобы работать в Гравингтоне. Судя по ответу с её предыдущего места работы — её пригласили, это не было бегством без плана. Она была успешной в отрасли растениеводства. Её готовили к повышению.

Агата тихо добавляет, почти для себя:

— То есть она была ценным специалистом.

Феликс кивает.

— Но внезапно уехала. Сказала, что устала от большого города и хочет пожить у океана. Здесь она сняла дом на побережье. Пожила в нём чуть больше месяца.

Я опускаюсь на стул. Кофе в стакане дрожит от моего движения.

Всего месяц.

Люди приезжают сюда, думая, что океан — это очищение, что ветер выдует их усталость, что волны смоют прошлое. Они верят, что смена пейзажа меняет судьбу. А судьба смеётся и продолжает делать своё.

— Четверо из шестерых занимались исследованиями или были с ними связаны, — произносит Агата. — Это не совпадение.

Я молчу чуть дольше, чем нужно. Потому что если я заговорю сразу, мой голос может дрогнуть, а я не люблю, когда люди слышат мою слабость.

— Хорошо, — говорю я наконец, ровно. — Допустим, это линия. Наука. Исследования. Биотехнологии. Генетика. Инвестиции. Но что это нам даёт, кроме красивого списка слов?

Феликс смотрит на карту, потом на фотографии, потом снова на меня, и я вижу в нём то, что всегда было его сильной стороной: способность держать в голове несколько версий одновременно, не теряя ясности.

— Это даёт нам мотив, — отвечает он. — Или хотя бы направление.

Он делает глоток кофе. Кофе уже холодный, но Феликсу он по нраву.

— Они пропадали у всех на виду, — продолжает он. — Значит, это не похищение в классическом смысле. Не нападение в переулке и не силовая сцена. Они уходили добровольно. С кем-то, кого знали. Или думали, что знают. С кем-то, кому доверяли.

Я провожу ладонью по лицу. Кожа сухая, пальцы пахнут бумагой и пылью.

— Миша пропала в самом Гравингтоне, — говорит Феликс. — Это последний и самый свежий след.

Он наклоняется вперёд, и я замечаю в его глазах то, что редко вижу у людей: охотничий азарт. Но не азарт весёлого охотника, который идёт за добычей ради спорта, а азарт человека, который понимает — зверь опасен, и если не догнать его сейчас, он придёт снова.

— Поэтому мы хотим присмотреться к этому месту. И к Твинвуду в целом.

Твинвуд.

Слово звучит мягко, красиво, как название курорта или района, где продают кофе с сиропами и гуляют семьи с собаками. Но сейчас оно звучит для меня иначе — как ширма, за которой прячется что-то неприятное и живое. Город слишком маленький, чтобы в нём можно было исчезать без следа. В маленьких городах люди всегда смотрят друг на друга, даже когда делают вид, что не смотрят. Здесь не бывает настоящей анонимности. И именно поэтому здесь особенно страшно.

Я смотрю на карту, на нитки, на красные отметки, на линии, которые мы упорно пытаемся превратить в смысл, и вдруг ловлю себя на мысли, которая не должна появляться у следователя: возможно, мы ищем не преступника. Возможно, мы ищем историю. Историю, которую кто-то начал писать задолго до нас, а мы просто пытаемся понять, на какой странице находимся.

Я поднимаю глаза на фотографии. Они смотрят на меня молча, без истерики и без обвинений — только с ожиданием, будто знают, что я обязана сделать следующий шаг.

И я тоже знаю. Просто впервые за долгое время я ощущаю, что следующий шаг может привести не к ответу, а к новой пропаже.

А ошибиться мне нельзя.