Эшворд. Закрытый факультет

Сегодня родители веселы и особенно активны. Их лёгкость мне понятна — я вижу её каждый раз, когда они берутся за что-то «интересное». Они словно оживают, как люди, которые наконец нашли подходящую игру.

Сейчас воздух в машине мягче обычного, теплее. И от этого почему-то трудно дышать. Эта мягкость просачивается в салон, заполняет пространство между нами и впивается в меня невидимыми клешнями.

Я сижу на заднем сиденье. Стекло чуть приоткрыто, и внутрь тянет холодным влажным воздухом — лесным, тяжёлым, пахнущим мокрой землёй и прелыми листьями. Дорога петляет, и лес слышен не целиком, а обрывками: шелест, шорохи, редкие крики птиц, тяжёлое хлопанье крыльев.

Иногда каркают вороны.

Иногда они пролетают так близко к моему окну, что я вижу их чёрные, как уголь, перья и блеск глаз. Они мрачно заглядывают внутрь — словно знают, куда мы едем. И будто стоит мне только распахнуть дверь, и они все разом заберутся в салон, рассядутся на сиденьях и отправятся вместе с нами.

Отец за рулём. Я вижу его затылок, напряжённую линию шеи, руки на руле — уверенные, привычные. Он всегда выглядит так, будто контролирует дорогу даже тогда, когда мысли его давно ушли куда-то в сторону.

Рядом мама. Её профиль мягкий и спокойный, словно вырезанный из фарфора. Губы — огненно-красные — расплываются в загадочной улыбке, будто она уже всё заранее знает.

В машине звучит классическая музыка. Родители говорят, что лишь она достойна повторного прослушивания. Иногда мама делает свои открытия во время музицирования — как будто мелодии разговаривают с ней напрямую, открывая скрытые двери. И сейчас эти звуки делают тишину между нами ещё заметнее.

Мы приближаемся к Гравингтону.

Сначала он появляется как тень на горизонте — тёмная масса на возвышенности, будто кусок горы решил стать зданием. Потом проступают детали: массивные каменные стены, тяжёлые, неровные, словно их не строили, а вытёсывали прямо из скалы.

Институт стоит на склоне, цепляясь за землю. Вокруг него лес — густой и древний. Он подступает к камню вплотную, будто хочет обнять Гравингтон, спрятать его или поглотить. Ветви деревьев тянутся к окнам, как пальцы.

За институтом — обрыв.

Это выглядит живописно, почти неправдоподобно красиво. Пустота уходит вниз, растворяясь в густом тумане — в объятиях навсегда оставленного облака. Иногда этот туман поднимается и медленно обвивает нижние этажи здания, словно заглядывает в окна и проверяет: все ли на месте. Все ли внутри. Все ли ещё живы.

Гравингтон не похож на место, куда приходят учиться. Он похож на место, куда приходят исчезать...

Я вспоминаю истории о Гарри Поттере. Мой брат собрал уже все книги, и он бы точно нашёл сходство. Но Гравингтон — не Хогвартс. Хогвартс был сказкой. А это... это реальность, решившая притвориться, чтобы заманить тебя внутрь. Институт выглядит так, будто хранит тысячи вдохов и выдохов самых разных гениев всех эпох. Их восторг, отчаяние и сумасшествие.

Величественные колонны, высокие окна, арки — всё это напоминает старую богему, которая когда-то жила здесь и до сих пор не ушла. Я смотрю и мне кажется, что за этими колоннами кто-то стоит. Огромная тень времени.

— Приехали, — говорит отец и глушит мотор.

Музыка растворяется в воздухе, как будто её вдруг проглотила тишина.

Я открываю дверь — и холод ударяет в лицо. Лесная сырость, запах дождя и металлический привкус камня. Где-то рядом хлопает дверь другой машины, и звук разносится по двору института, отражаясь от стен. Но стены повторяют этот звук по-своему.

Вот мы и на месте — величественный, неоднозначный Институт художественных практик.

Я помню, как бабушка рассказывала о нём жуткие истории. Но сейчас ей не обязательно знать, что меня определили именно сюда.

Она училась здесь на художественном факультете. Рисовала «живые картины». И до сих пор всё, что она создаёт, словно обладает собственной волей: оно пытается либо обнять тебя, либо задушить.

Когда я была маленькой, она рассказывала мне сказки о лаборатории Эшворд — о тайном подземном мире в подвалах института. Но всегда в конце добавляла, что это выдумка. Страшная сказка для детей.

Она давно не рассказывала этих историй. Но некоторые моменты запечатлелись в моей памяти слишком чётко и ярко.

— Глория удивится, когда узнает, что Кассандра пошла по её стопам, — мама сверкает зубами.

— Она хотела, чтобы я стала журналистом, — отвечаю я, не сразу отрывая взгляд от здания.

Так и было. Она хотела уберечь меня от искусства. Говорила:
«Дорогая, оставь музыку для вечернего отдыха. Не уходи в неё с головой. Она может поработить тебя. Взгляни... на меня».

Теперь я смотрю на Институт и думаю, что он выглядит усталым. Как-то глубоко. Как будто внутри него живёт тяжёлая, почти скорбная тишина.

Я и правда люблю писать. Собирать информацию, задавать вопросы.
Но музыка... Звуки...
Это мой инструмент. Мой микроскоп. Благодаря ему я вижу то, что скрыто. Музыка — язык, на котором я разговариваю с пространством между вещами. С тем, что нельзя потрогать, но можно почувствовать.

Светловолосый великан появляется из глубины Гравингтона так внезапно, будто сам институт выталкивает его наружу. Он в деловом костюме и двигается стремительно — словно мы можем куда-то сбежать, если он не поторопится. Мужчина спускается по ступеням почти танцем, разрезая холодный воздух движением руки.

Неужели директор? И почему директор Института искусств выглядит... как лабораторная крыса? Я не озвучиваю этого. Но мысль проскальзывает, как игла.

Мы подходим ближе. Да. Это он. Каспер.

Большие голубые глаза скользят по нам по очереди — изучающе, спокойно... даже слишком внимательно для приветствия.

— Благодарю, что согласились принять нас посреди семестра, — говорит отец.

— Мэрилин позвонила, объяснила ситуацию. Я не мог отказать, — директор делает паузу, словно выбирая слова. — К тому же... преступник может быть где-то совсем рядом.

Он произносит это обычно, буднично. Но тело его заметно напрягается.

— Последняя пропавшая... наша преподавательница... исчезла почти у всех на глазах. Во время моей речи.

— Первого сентября, — уточняет Агата.

— Верно, — кивает Каспер. — Миша преподавала на факультете биологии и растениеводства.

В этот момент рядом вдруг оказывается мужчина. Он появляется почти бесшумно — жмет руку директору, вставляет одну-единственную фразу и тут же исчезает, оттолкнувшись от нас, как мяч от стены.

— Кто-то ещё из пропавших был связан с вашим учебным заведением? — спрашиваю я.

Каспер резко переводит взгляд на меня.
Отец слегка кивает — едва заметно, но одобрительно.

— Нет... насколько мне известно, нет.

— И давно вы занимаете свой пост? — продолжаю я.

В глазах родителей появляется то самое тихое восхищение, которое бывает, когда ребёнок вдруг говорит взрослым голосом.

— Полтора года, — отвечает он.

— То есть вы почти ничего не знаете о прошлом этого места, — говорю я спокойно. — И у вас нет художественного образования, не так ли?

Пауза становится ощутимой. Словно я случайно попала в больное место директора. Словно задела что-то, что он тщательно прячет за улыбкой и вежливостью.

— Вообще-то... нет, — наконец признаётся он.

И добавляет, чуть мягче, обращаясь к моей матери:

— А дочь у вас любопытная.

— Мы поощряем её сильные стороны, — спокойно отвечает мама.

Я перевожу взгляд на родителей. Они понимают меня. Их интересует то же самое. Они тоже чувствуют: с этим местом что-то не так.

И я не собираюсь отпускать это чувство.

Директор Каспер пытается выглядеть доброжелательным, но каждый раз, когда я задаю вопрос, он будто вгрызается в меня взглядом.

Что именно ты не хочешь рассказывать о себе?
Как ты вообще здесь оказался?

Мы входим в здание, и я делаю глубокий вдох.

Академический аромат книг, воска, пыли, старой древесины... и чего-то ещё. Едва уловимого, сладкого — как вереск, как забытые письма, завернутые в мягкую шаль.

Где-то этажом выше звучит фортепиано. Мелодия тонкая, печальная и прекрасная — будто кто-то играет не для людей, а для стен.

И я закрываю глаза. Вот впервые за долгое время я чувствую волнующее предвкушение.

Мой первый день здесь. В этом чарующем, тёмном и таком живом мире.