Глава 46
В тот день Эмма долго не могла уснуть — в голове одна мысль сменяла другую.
Когда она только легла в постель, пыталась осознать, что через несколько дней исполнится ее мечта — она выступит на Олимпиаде. А потом вспомнила хороший вечер с друзьями — как было легко и хорошо гулять по улочкам Милана, шутить, веселиться. И все испортили воспоминания о Сэме, в душе сразу появилась тревога. Почему-то ей показалось, что он может сделать что-то плохое. Но девушка постаралась не придавать значения этим мыслям и наконец уснула.
------
Следующие дни прошли без волнения.
Спортсмены тренировались, общались с прессой, давали интервью и старались держать себя в форме перед важным стартом. Эмма ловила себя на том, что с каждым днём становится спокойнее и не так сильно волнуется из-за катания.
Иногда она наблюдала за другими фигуристами — кто-то нервно повторял элементы у бортика, кто-то смеялся, стараясь скрыть напряжение. В такие моменты Эмма чувствовала странное единство со всеми: у каждого здесь была своя история, свои страхи и своя мечта.
Сэм несколько раз попадался ей на глаза в коридорах арены. Он выглядел так же уверенно, как и всегда, но Эмма замечала в его взгляде что-то новое — напряжённое, почти острое. И это пугало...
------
В один из дней, утром, Эмма вскочила с постели от звона будильника. Она долго не могла понять, какой сегодня день, пока наконец не вспомнила — сегодня короткая программа у мужчин.
Сказать, что она волновалась — ничего не сказать. Сердце быстро билось в груди, мысли были тревожными. Наверное, Моар никогда так не переживала за себя, сколько сейчас думала о выступлениях Ильи и Пети.
Гуменник должен был выступать первым, как нейтральный спортсмен, а Малинин выступал предпоследним. Все это время Эмма планировала просидеть на трибунах и следить за всеми выступлениями вместе с Аделией.
Она пыталась спокойно собраться, но все получалось как-то слишком резко, хаотично. Когда она накрасилась и оделась, то вышла из номера и быстрым шагом отправилась на завтрак.
За столом она увидела только Аделию.
— А ты чего одна? — поинтересовалась Эмма. — Петя сегодня не завтракает?
— Ты же знаешь, у него своя стратегия, свои какие-то мысли. Взял бананы и ушел. — пожала плечами российская фигуристка.
— Да уж... представляю, на сколько сильно они сейчас волнуются.
— Петя не выглядит каким-то нервным. Возможно, он хорошо скрывает свои эмоции, но я надеюсь, что он реально спокойно выйдет и откатает свою программу после всех... трудностей.
Эмма кивнула. Она знала, что у Петра "отобрали" музыку, что России дали лишь одну квоту. На Гуменнике была огромная ответственность, вся страна ждала от него чуда.
После завтрака день пролетел незаметно. Аделия с Эммой прогулялись по улицам около отеля, пешком дошли до ледовой арены. И тут — на трибунах — все ощущения стали запредельными.
Девушки сидели на местах, близких ко льду. Моар держала руки сцепленными, иногда машинально сжимая пальцы сильнее, чем нужно.
Она пыталась следить за происходящим вокруг — за другими спортсменами, за тренерами
Когда на лёд вышел Пётр Гуменник, она сразу выпрямилась. Взгляд стал сосредоточенным, внимательным, как на тренировках, когда нельзя упустить ни одной детали. А после Эмма посмотрел на Аделию и увидела, на сколько сильно переживает Петросян. У Моар пробежала мысль, что, возможно, между ней и Петей есть какие-то романтические отношения, но приставать с расспросами о личной жизни не стала. По крайней мере сейчас...
Музыка началась.
Пётр зашёл на первый прыжок — уверенно, чётко, как он это делал десятки раз. Отталкивание. Вращение в воздухе. И...
Лёгкая ошибка на выезде.
Аделия сжала пальцы сильнее, чуть наклонившись вперёд.
— Давай... Соберись. — прошептала она едва слышно.
И он будто бы услышал ее. Не сбился, не потерял программу. Наоборот — будто стал ещё собраннее.
Дальше всё шло чисто. Каждый элемент — точно, без лишних движений, без сомнений. Он держал прокат, не давая той маленькой ошибке разрушить всё остальное.
И когда музыка закончилась, Эмма и Аделия поднялись на ноги почти сразу.
Аплодисменты вырвались сами.
— Молодец! — крикнули обе на русском, не задумываясь.
Но когда на табло появились оценки, улыбки чуть погасли. Эмма нахмурилась, внимательно всматриваясь в цифры. Баллы были ниже, чем должны. Не критично, но заметно.
И это было обидно.
Эмма медленно опустилась обратно на место, глубоко вдохнув.
— Всё равно хорошо... — тихо сказала она Аделии. — Он сделал всё, что мог.
Но внутри остался осадок.
------
А потом началось ожидание. Эмма следила за другими фигуристами, иногда они с Аделией комментировали друг другу ошибки и падения спортсменов. Но когда объявили имя Ильи, внутри всё сразу сжалось.
Моар выпрямилась, неосознанно сжав руки сильнее. Взгляд зафиксировался на льду, будто всё остальное просто перестало существовать.
Он вышел спокойно. Без лишних эмоций.
Музыка началась.
The Lost Crown заполнила арену, тяжёлая, глубокая, с тем напряжением, которое сразу цепляло.
Первые движения — чёткие, выверенные, без единой лишней детали. Эмма не отрывала взгляда ни на секунду.
Первый прыжок — идеальный. Второй — чисто.
Она резко выдохнула, но почти сразу снова затаила дыхание.
Илья зашел на каскад. И сделал его так, будто это не Олимпиада. Будто это обычная тренировка. В его прыжках чувствовались лёгкость, контроль и абсолютная уверенность.
Программа продолжалась. Каждое движение перетекало в следующее, будто всё было выстроено до миллиметра.
Дорожка шагов — точная, с акцентами, которые идеально ложились на музыку. Вращения — быстрые, чёткие, с идеальным центром.
Он не просто выполнял элементы. Он проживал программу.
И наконец — финал. Последнее движение и стоп.
Арена взорвалась аплодисментами. Эмма встала вместе со всеми. Но для неё это было иначе. Она смотрела на него и внутри было только одно чувство. Гордость. Сильная, чистая, настоящая.
Когда появились оценки, всё стало окончательно ясно. Первое место — без сомнений.
Эмма выдохнула — долго, глубоко, как будто только сейчас позволила себе расслабиться.
------
Вечером все стало тише.
Слишком резко после шума арены, после света, голосов, аплодисментов. Номер казался непривычно спокойным, почти оторванным от всего происходящего. Как будто Олимпиада осталась где-то далеко — за дверями, за этажами, за этим днём.
Эмма сидела на краю кровати, поджав под себя одну ногу, и всё ещё прокручивала в голове прокат Ильи. Не целиком — кусками. Прыжки. Заходы. То, как он двигался, как держал музыку, как в конце поднял взгляд.
Она поймала себя на том, что снова улыбается. И в этот момент раздался стук.
Короткий.
Эмма слегка вздрогнула. Подошла к двери, и аккуратно приоткрыла ее. Илья стоял в коридоре. Чуть уставший, с растрёпанными волосами, в обычной одежде — и от этого почему-то ещё более настоящий.
В одной руке у него был небольшой пакет из продуктового магазина.
— Можно? — тихо спросил он.
Эмма кивнула, даже не раздумывая. Отступила в сторону, пропуская его внутрь. Он зашёл и дверь за его спиной мягко закрылась.
На секунду повисла тишина. Илья сделал шаг вперёд, потом ещё один. Остановился рядом.
Посмотрел на Эмму чуть дольше, чем обычно — внимательно. Эмма не отвела взгляд.
Он чуть поднял пакет в руке.
— Я... — он на секунду запнулся, — подумал, что надо как-то отметить.
Она посмотрела на продукты и улыбнулась.
— Что это?
— Всё, что нашел сейчас в магазине, — он чуть усмехнулся.
Они прошли вглубь комнаты, сели на кровать. Илья открыл пакет — внутри оказались сладости, какие-то снеки, бутылка с соком.
Эмма тихо засмеялась.
— Это твоя версия праздника после Олимпиады?
— После короткой программы, — поправил он. — До произвольной программы ещё дожить надо.
Эмма взяла одну из шоколадок, развернула, на секунду задумалась.
— Ты был... невероятен сегодня.
Они начали говорить о чем-то простом. О том, как прошёл день. О прокатах других фигуристов. О том, как странно ощущается Олимпиада изнутри.
Иногда смеялись.
Иногда замолкали.
Но это молчание уже не было тяжёлым.
Оно было... спокойным.
В какой-то момент разговор сам собой стал тише. Слова закончились не потому, что их не было — а потому, что они уже не были нужны.
Илья посмотрел на Эмму. Снова чуть дольше, чем обычно. Его взгляд на секунду опустился на её губы и вернулся обратно.
Он придвинулся ближе.
Медленно.
Без спешки.
Как будто давая ей возможность отступить.
Но она не отступила.
И тогда он мягко притянул её к себе и поцеловал. И уже через секунду в этом поцелуе появилось что-то большее. Илья выдохнул резко, почти срывом. Как будто внутри что-то окончательно лопнуло.
В следующую секунду притянул её к себе еще сильнее. Уже без попытки сдержаться. Поцеловал. Глубже. Дольше. С той силой, которая накапливалась слишком долго.
В этом поцелуе не было аккуратности, но и хаотичным он не был. Он был... настоящим. Слишком честным, чтобы его можно было контролировать.
Илья держал Эмму крепко, почти вплотную, будто боялся, что если ослабит руки — она исчезнет. Его ладонь поднялась выше, к её затылку, задержалась там, чуть притягивая ближе. Не давая отстраниться.
Он целовал её так, будто пытался наверстать всё. Каждую несказанную фразу. Каждый несостоявшийся момент. Каждый вечер, когда её не было рядом.
Иногда Илья замедлялся, оставляя между их губами лишь дыхание. Горячее. Сбитое. И от этого становилось только сложнее. Потому что в этих паузах чувствовалось всё.
— Илья... — выдохнула Эмма тихо.
Он на секунду замер. Смотрел на неё. Близко. Слишком. Лбом коснулся её лба. Дыхание всё ещё не выровнялось.
И в его взгляде было всё.
Он скучал.
Злился.
Держался.
— Я не могу больше... — выдохнул он хрипло.
И не договорил. Потому что снова поцеловал её. И в этот раз поцелуй был другим.
Не резким, но ещё глубже. Увереннее.
Без сомнений.
Эмма сжала сильнее ткань толстовки Ильи.
Мир вокруг будто исчез.
Остался только этот момент.
И напряжение, которое наконец перестало быть невыносимым.
Потому что стало чем-то другим.
Живым.
Настоящим.
И уже необратимым.